Зощенко
Шрифт:
Я редактировал газету, был лектором, учителем, метранпажем, секретарем городского исполкома, агитатором, собирал добровольцев в красную конницу, сам пошел в кавалеристы, вступил в партию и был отправлен на фронт. Этот год — лучший мой год, этот год — мой пафос… Моя революция, кажется, прошла. Я вышел из партии, у меня тяжелая полка с книгами, я пишу.. Первый рассказ я написал летом 1910 года. Впервые печатался в “Новом Сатириконе” осенью 1913 года, в 1920 я познакомился с Максимом Горьким, в 1921 году подружился с “Серапионами”.
МИХ. ЗОЩЕНКО
О себе, об идеологии и еще кой о чем
Отец мой художник, мать актриса, это я к тому говорю, что в Полтаве есть еще Зощенки, например, Егор Зощенко, дамский портной, в Мелитополе — акушер и гинеколог
Вообще писателем быть очень даже трудновато. Скажем тоже — идеология. Вот Вронский, хороший человек, пишет… писателям нужно точнее идеологически определяться. Этакая, право, мне неприятность! Какая, скажите, может быть у меня идеология, если ни одна партия в целом меня не привлекает… нету у меня ни к кому ненависти — вот моя точная идеология…»
Это сказано Зощенко точно и откровенно. Потом, правда, «в духе времени», он добавляет: «По общему размаху мне ближе всего большевики… и большевичить я с ними согласен».
Заканчивает Зощенко опять иронией:
«Мне 27 лет… впрочем, Оленька Зив думает, что мне меньше.
Вот сухонькая таблица моих событий:
Арестован — 6 раз.
К смерти приговорен — 1 раз.
Ранен — 3 раза.
Самоубийством кончал — 2 раза.
Били меня — 3 раза.
…нынче я заработал себе порок сердца и потомуто, наверное, стал писателем. Иначе — я был бы еще и летчиком… книга моя “Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова” — в продаже. Продается она, я думаю, в Пищевом тресте, ибо в окнах книжных лавок я ее не видел. А разошлась эта книга в двух экземплярах. Одну книжку купила — добрый человек Зоя Гацкевич, другую, наверное — Могилянский. Для рецензии. Третью книжку хотел купить Губер, но раздумал… Кончаю. Из современных писателей могу читать только себя и Луначарского. Из современных поэтов мне, дорогая редакция, больше всего нравится Оленька Зив и Нельдихен. А про Гучкова я так и не знаю…»
Идеология Зощенко — его ирония. И это неплохо. Я бы сказал — получше многих идеологий. Но продолжим цитирование.
«НИК. ТИХОНОВ
Я поэт, тут ничего не поделаешь. Первое стихотворение, которое я выучил наизусть — а было мне тогда 6 лет, это пушкинский “Делибаш”:
Посмотрите каковы: Делибаш уже на пике, А казак без головы.
С той давней поры все так и пошло через жизнь, чтобы одно было на пике, а другое без головы. Иначе немыслимо… Учился, думал, коммерсантом буду, а вышел гусар… Писал в полку сатиры, популярный стал человек… Сидел в Чека, с комиссарами разными ругался, и буду ругаться, но знаю одно — та Россия, единственная, которая есть — она здесь… Закваска у меня анархистская. И за нее меня когда-нибудь повесят. Пока не повесили — пишу стихи.
Искал людей по себе — нашел: Серапионы. Народ по моей душе, чтобы одно на пике, другое без головы — иначе и жить не стоит… буржуем никогда не был. Недвижимость имею: в 9 типографии лежит моя книга “Орда” — крепко лежит, как памятник… Родился в 1896 году, когда помру — не знаю. Одна поэтесса предсказала по моей ладони, что меня закопают в землю живьем. Не верю.
В. КАВЕРИН
Скучаю. Родился 20 лет назад, к ужасу родителей и собственному неудовольствию… Писал стихи с 12 лет, имевшие чрезвычайный успех у лиц иного пола… Кавериных было много, и среди них всегда были писатели. Многие, как и я, писали рассказы. “Серапионовы братья” имели и нынче имеют влияние самое значительное… Из русских писателей больше всего люблю Гофмана и Стивенсона. Никто меня не знает и не понимает. Жить люблю и живу с удовольствием. Прощайте… Другие ребята напишут, что нужно.
Е. ПОЛОНСКАЯ
…В гимназии я училась хорошо, но трем вещам не могла научиться — не опаздывать на первый урок, не смотреть исподлобья и не говорить дерзостей… К сожалению, список предметов, которым я не могла научиться, еще увеличился… Нужно чувствовать серьезность разных положений, поступать на службу и уходить со службы, вести переговоры с редакторами и издателями, хлопотать о том, чтобы сделаться 187
ИЛЬЯ ГРУЗДЕВ
1. О себе.
Писать “о себе” становится модой. Молчать о себе, вероятно, модой не станет. Тем важнее было бы уметь промолчать.
Я не сумел.
2. О Ник. Никитине.
Никитина нет в Петрограде, и редакция просит меня сообщить что-нибудь о нем. Но я даже не знаю, в каком году родился Никитин. Для меня он родился осенью 1920, когда в студии Дома Искусств прочел нам свой “Кол”.
ЛЕВ ЛУНЦ
Я родился в 1902 году в Петербурге. В 1922 году окончил университет. Оставлен при кафедре западно-европейских литератур. Написал трагедию “Вне закона”. Вот и все. Глупо писать автобиографию, не напечатав своих произведений. А лирических жизнеописаний с претензией на остроумие — я не люблю. И не лучше ли будет, если я, вместо того, чтобы писать о себе, напишу о братстве?
Почему мы “Серапионовы братья”
…Мы назвались “Серапионовыми братьями”, потому что не хотим принуждения и скуки, не хотим, чтобы все писали одинаково, хотя бы и в подражание Гофману. У каждого из нас свое лицо и свои литературные вкусы. У каждого из нас можно найти следы самых различных литературных влияний. “У каждого свой барабан”, — сказал Никитин на первом нашем собрании. Но ведь и гофманские шесть братьев не близнецы, не солдатская шеренга по росту… А споров так много. Шесть “Серапионовых братьев” тоже не школа и не направление. Они нападают друг на друга, вечно несогласны друг с другом, и потому мы назвались “Серапионовыми братьями”.
В феврале 1921 года, в период величайших регламентации, регистрации и казарменного упорядочения, когда всем был дан железный и скучный устав — мы решили собраться без уставов и председателей, без выборов и голосований… мы верили, что характер будущих собраний обрисуется сам собой, и дали обет быть верными до конца уставу пустынника Серапиона… Произведение может отражать эпоху, а может не отражать, от этого оно хуже не станет. И вот Всев. Иванов, твердый бытовик, описывающий революционную, тяжелую и кровавую деревню, признает Каверина, автора бестолковых романтических новелл. А моя ультра-романтическая трагедия уживается с благородной старинной лирикой Федина… С кем же мы, “Серапионовы братья”? Мы с пустынником Серапионом… Слишком долго и мучительно правила русской литературой общественность… Мы верим, что литературные химеры особая реальность, и мы не хотим утилитаризма. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь. И как сама жизнь, оно без цели и без смысла: существует, потому что не может не существовать… И теперь, когда фанатики-политиканы и подслеповатые критики разжигают в нас рознь, бьют в наши идеологические расхождения и кричат: “Разойдитесь по партиям!” — мы не ответим им. Потому что один брат может молиться Богу, а другой — Дьяволу, но братьями они останутся. И никому в мире не разорвать единства крови родных братьев. Мы не товарищи, а — братья!»
Реализовался ли этот прекрасный порыв? Остались ли они братьями навек? И да, и нет!
Странное название «Серапионовы братья» врезалось всем в память, утвердилось и сыграло огромную роль в истории литературы и судьбе «братьев». Им хотелось выделиться, и — сплотиться! Пусть если и ругают тебя, то лишь те, кому ты доверяешь. Примыкал к ним и Виктор Шкловский, сильный и опытный «литературный боец», что еще больше укрепило позиции «братьев».
Когда Лунца спросили: «Вы с белыми или красными?» — он ответил слегка надменно: «Мы с пустынником Серапионом!!» Они действительно отличались от того советского стандарта, к которому власть хотела бы привести всех писателей. И, конечно, реакция на их появление была острая… Вот отрывок из статьи студента Зиновьевского университета Ф. Левина в журнале «Литературный еженедельник» (1923): «На эстраде — Слонимский. Прилизанный молодой человек — картинка из журнала мужских мод… А вот и Зощенко — с лицом заматерелого провинциального комика…»