Чтение онлайн

Катя подышала на стекло. Егоров ставил чурбан. Некоторое время приглядывался к сучкам. Потом коротко замахивался и резко опускал топор, слегка наклонив его…

По радио звучал «Турецкий марш». Катя представила себе турецкое войско. Как они бредут по глубокому снегу в тяжелых чалмах. Пробираются от АХЧ к инструменталке. Их ятаганы примерзли к ножнам, чалмы обледенели…

«Боже, – подумала Катя, – я теряю рассудок!»

Егоров вернулся с охапкою дров. Обрушил их возле печки. Затем вынул из кармана тюремный

месырь с фиксатором, отнятый при шмоне. Стал щепать лучину…

"Раньше я любила зиму, – думала Катя, – а теперь ненавижу. Ненавижу мороз по утрам и темные вечера.

Ненавижу лай собак, заборы, колючую проволоку. Ненавижу сапоги, телогрейки… и лед в умывальнике…"

– Молчи, – сказала она, – я ненавижу твою правоту!

– Как это? – не понял Егоров, затем сказал: – Ну, хочешь, привезу из Вожаеля яблок, шампанского, позовем Женьку Борташевича с Ларисой…

– Твой Борташевич стрижет за обедом ногти.

– Тогда Вахтанга Кекелидзе. У него папаша – князь.

– Кекелидзе – пошляк!

– То есть?

– Ты не знаешь.

– Почему не знаю, – сказал капитан, – я знаю.

– Я знаю, что он к тебе цеплялся. У грузин такой порядок. Парень холостой… Неприятно, конечно… Можно и в рыло заехать…

– Женщине это необходимо.

– Что именно?

– Чтобы за ней ухаживали.

– Родить тебе надо, – сказал капитан…

Хриплый, вибрирующий лай на питомнике усилился.

Среди других голосов выделялся один нарастающий тембр.

– Почему меня не раздражали чайки, – сказала Катя, – или дикие утки? Я не могу, не могу, не могу переносить этот лай…

– Это Гарун, – сказал Егоров.

– Ужас…

– Ты еще волков не слышала. Страшное дело…

В печке, разгораясь, шипели дрова. И вот уже запахло мокрым снегом.

– Павел, не сердись.

– Чего сердиться?..

– Привези из Вожаеля яблок.

– Между прочим, лед в умывальнике тает.

Катя подошла сзади, обняла его.

– Ты большой, – сказала она, – как дерево в грозу. Мне за тебя страшно.

– Ладно, – сказал он, – все будет хорошо. Все будет просто замечательно.

– Неужели все будет хорошо?

– Все будет замечательно. Если сами мы будем хорошими. А правда, что лед в умывальнике тает?

– Правда, – сказал он, – это нормально. Закон природы…

На питомнике снова залаял Гарун.

– Погоди, – отстранил Катю Егоров, – я сейчас вернусь. Дело минуты…

Катя опустила руки. Вышла на кухню. Приподняла тяжелую крышку умывальника. Там оплывала небольшая глыба льда.

– Действительно – тает, – вслух произнесла Катя.

Она вернулась, присела. Егорова не было.

Катя завела охрипший патефон. Она вспомнила стихи, которые посвятил ей Леня Мак, штангист и непризнанный гений:

…Видно, я тут не совсем кстати…

Патефон

давно затих, шепчет…

Лучше вальса подождем, Катя,

Мне его не танцевать легче…

На питомнике раздался выстрел. Хриплый собачий лай перешел на визг и затих.

Через несколько минут вернулся капитан. Прошел мимо окон. Он что-то нес завернутое в брезент.

Катя боялась поднять глаза.

– Ну что, – усмехнулся Егоров, – потише стало?

Катя попыталась спросить:

– Что же?.. Куда же теперь?..

– Это не проблема, – успокоил ее капитан, – вызову шныря с лопатой…

17 мая 1982 года. Принстон

Как вы знаете, Шаламов считает лагерный опыт – полностью негативным…

Я немного знал Варлама Тихоновича через Гену Айги. Это был поразительный человек. И все-таки я не согласен.

Шаламов ненавидел тюрьму. Я думаю, этого мало. Такое чувство еще не означает любви к свободе. И даже – ненависти к тирании.

Советская тюрьма – одна из бесчисленных разновидностей тирании. Одна из форм тотального всеобъемлющего насилия.

Но есть красота и в лагерной жизни. И черной краской здесь не обойтись.

По-моему, одно из ее восхитительных украшений – язык.

Законы языкознания к лагерной действительности – неприменимы. Поскольку лагерная речь не является средством общения. Она – не функциональна.

Лагерный язык менее всего рассчитан на практическое использование. И вообще, он является целью, а не средством.

На человеческое общение тратится самый минимум лагерной речи:

«…Тебя нарядчик вызывает…» – «…Сам его ищу…» Такое ощущение, что зеки экономят на бытовом словесном материале. В основном же лагерная речь – явление творческое, сугубо эстетическое, художественно-бесцельное.

Тошнотворная лагерная жизнь дает языку преференцию особой выразительности.

Лагерный язык – затейлив, картинно живописен, орнаментален и щеголеват. Он близок к звукописи ремизовской школы.

Лагерный монолог – увлекательное словесное приключение. Это – некая драма с интригующей

завязкой, увлекательной кульминацией и бурным финалом. Либо оратория – с многозначительными паузами, внезапными нарастаниями темпа,

богатой звуковой нюансировкой и душераздирающими голосовыми фиоритурами.

Лагерный монолог – это законченный театральный спектакль. Это – балаган, яркая, вызывающая и свободная творческая акция.

Речь бывалого лагерника заменяет ему все привычные гражданские украшения. А именно – прическу, заграничный костюм, ботинки, галстук и очки. Более того – деньги, положение в обществе, награды и регалии.

Хорошо поставленная речь часто бывает единственным оружием лагерного старожила. Единственным для него рычагом общественного влияния. Незыблемым и устойчивым фундаментом его репутации.