Чтение онлайн

На месте ямы быстро вырос могильный холм.

Грязные и промокшие люди испуганно сбились в кучу, надеясь, что на сегодня их мучения закончились.

– В лагерь, бегом! – истерично крикнул Меджидов.

Его крик оборвался кашлем. Вали схватился за грудную клетку и что-то прошипел, словно гусь.

– Вы что – не слышали?! В лагерь! Бегом! – перехватил инициативу лохматый боевик и для убедительности пальнул очередью поверх голов.

Рабы испуганной толпой ломанулись в сторону освещенной прожекторами фермы. Оттуда доносились отзвуки нескольких дизельных генераторов, обеспечивавших лагерь электроэнергией.

Промокшие

ничуть не менее невольников боевики двинулись следом, подгоняя пинками и прикладами самых медлительных.

Дождь продолжал долбить многострадальную землю и безымянную братскую могилу. Мутные многочисленные струйки стекали с бесформенного бугра, проделывая на его поверхности извилистые бороздки.

После расстрела и последовавших за ними похорон Вали Меджидов ощутил дикое желание уединиться, забиться в такую нору, чтобы его никто не видел.

Для этой цели он давно устроил себе что-то вроде каптерки, где можно побыть одному, что в условиях постоянной скученности вещь просто неоценимая. Каждому порой необходимо остаться в одиночестве.

Личный дом в лагере был только у Магомедова. Меджидов, хоть и считался его заместителем, такой привилегии не имел. Для Вали в казарме боевиков отгородили угол с отдельным выходом. В этом закутке он ел, спал, туда приводил женщин.

Меджидов еще в зоне осознал, как выгодно иметь личное помещение. Там он пристроился на непыльную работенку – библиотекарем, но на самом деле за него работали два «мужика». Мужиками они были не только в физиологическом смысле. В условиях зоны и ее извращенных законов это являлось принадлежностью к определенной касте.

Сам Меджидов считался блатным. До высшей иерархической ступени – вора в законе – это так же далеко, как пешком от Махачкалы до Москвы, но статус блатного позволял ему не работать. Поэтому «мужики» делали все необходимое по приемке-выдаче книг, учету, заполнению карточек, приведению в порядок потрепанных в руках неаккуратных зеков томиков.

Меджидов пребывал в праздном безделье, изнывал от него, но принципиально не выполнял никакой работы. Правда, он запоем читал. Других развлечений на зоне было немного. Разве что пара кружков – шахматно-шашечный и пластилиновой лепки. Последний казался не просто абсурдом, а настоящей насмешкой со стороны администрации колонии: пластилиновая лепка для взрослых мужиков! Надо еще постараться, чтобы придумать такое. Но самое удивительное было в том, что находилось немало желающих вылепить что-нибудь из пластилина. Порой у некоторых получались настоящие шедевры. Например, у «хозяина» в кабинете стояла искусно вылепленная маленькая копия собора Василия Блаженного, что на Красной площади в Москве.

За годы неволи Меджидов прочитал столько, сколько вряд ли прочел бы на свободе. Это наложило определенный отпечаток на его кругозор. Незаметно для себя Меджидов пришел к выводу, что находится на другом, более высоком уровне по сравнению с другими заключенными, которые хоть и пребывали в одном с ним статусе блатных, но не могли похвастать ни багажом знаний, ни отличающейся от лагерных понятий жизненной философией.

Вали притворил за собой дверь, закрыл на щеколду. Скинул набухшую влагой камуфляжную куртку, энергично протер мокрые волосы вафельным полотенцем и повесил его обратно на гвоздик. Подошел

к небольшому прямоугольному зеркалу, висящему на стене, и всмотрелся в свое отражение, пригладив короткие волосы.

Вроде все как обычно. То же лицо. Те же глаза.

И все же ему показалось, будто что-то незримое и тяжелое легло на него темным саваном недавних содеянных дел. Он невольно содрогнулся, попытался прогнать наваждение.

Из-за перегородки доносились возбужденные голоса «братьев». Они никак не могли угомониться. Гортанно обсуждали свои и чужие «подвиги», хвастались. Перед кем?!

Что бы сказали их матери?! Какими бы проклятиями они осыпали головы своих сыновей?!

Оставшись в одиночестве, Меджидов дал волю чувствам. Его забило в нервной лихорадке. Заклацали зубы, норовя больно прикусить непослушный язык.

Знакомое ощущение – сначала эмоциональный накал, затем отходняк.

Он достал из шкафчика едва початую пол-литровую бутылку водки «Экстра» с высоким коньячным горлышком. Меджидов не злоупотреблял алкоголем, считая это уделом примитивного быдла, упорно называющего себя людьми. Однако он точно знал: до войны «Экстра» стоила четыре рубля двенадцать копеек. И это, в общем-то, считалось недешево по сравнению с просто водкой по три рубля шестьдесят две копейки. Впрочем, ему было все равно, сколько она стоила до войны и стоит сейчас: водку он не покупал – ее с Большой земли доставляли помощники тех самых таинственных незнакомцев, проявляющих большую заинтересованность в выращивании монстров.

Сейчас Вали чувствовал физическую потребность не просто выпить, а нажраться, как говорят кяфиры. Выдернув из горлышка тугую газетную затычку, он налил доверху двухсотграммовый граненый стакан. Резко выдохнул и начал пить большими быстрыми глотками, чувствуя горечь и бьющий в нос резкий запах «огненной воды». Выпив до конца, сильно поморщился, восстанавливая дыхание, проворчал:

– Сколько ни пей, а все равно дрянь. Коньяк «Дербент» лучше.

Придя к столь нехитрому выводу, воткнул газетную затычку и убрал бутылку со стаканом в шкафчик, подальше от чужих глаз.

Снова застучали зубы, теперь от холода. Вали по-прежнему оставался в мокрой одежде, а водка еще не начала действовать. Он скинул грязные, измазанные глиной берцы и сырые штаны. В выцветших застиранных трусах-семейниках и такой же невзрачной майке завалился на заправленную синим одеялом армейскую шконку.

Постепенно пришло успокоение, тело уже не сотрясалось, а в голове все приятно «поплыло». Появились хорошие, легкие мысли.

«Аллах не станет наказывать меня за этих неверных», – успокаивал себя Вали.

Вскоре он погрузился в глубокий сон, не обращая внимания на раздающиеся за перегородкой возбужденные голоса «братьев».

А неподалеку совсем еще молодой парнишка Мансур Махадов вставил в рот пропахший смазкой и порохом ствол пистолета Макарова и трясущейся рукой нажал на спусковой крючок.

Всему на свете бывает свой предел.

Мужчине не пристало задерживаться в женской половине, особенно если его гложет тревога и ждут дела. Прелести трех наложниц были соблазнительными, а их умения и старания – выше всяких похвал, однако сегодня Магомедов не смог насладиться в полной мере.