Золушка
Шрифт:
Так ведь можно не связываться с деловыми парнями.
Как же, как же! Именно так лопоухим и вышибают мозги. Когда они пробуют обойти деловых. Кому это понравится, если чужак сунет пальцы ему в миску. Попробуй сунь — тебе же этой миской по башке.
Нет, сказала она, дело не по ней.
А сама думала: Господи, да ведь это для меня единственный выход!
Вот такой разговор был у них в марте месяце.
В доме, который он нанимал, в Халландейле. Они сидели возле плавательного бассейна. Начало марта, плавать еще слишком холодно, кто бы там что ни говорил. Она приехала в Майами из Лос-Анджелеса двадцатого января. Подруга сказала, будто бы в Майами платят по две и даже по две с половиной сотни за час работы, хорошо бы она смоталась туда и проверила, правду
За день до того, как она собиралась уезжать, познакомилась на пляже с одной девушкой, сказала ей, что работает агентом большой страховой фирмы в Лос-Анджелесе, разместила здесь много полисов и завтра возвращается. Она всегда придумывала истории про то, где работает. У нее было много знакомых среди порядочных людей, не скажешь ведь такому человеку: здравствуйте вам, я шлюха. И она говорила, что работает в банке, или в страховой компании, или в бюро по реализации компьютеров, или служит в офисе текстильной фирмы, ну и так далее. Обычно никто ее о подробностях не расспрашивал. Она любила играть разные роли. За этим она и поехала в Лос-Анджелес — чтобы сделаться кинозвездой. А сделалась всего-навсего самой обыкновенной шлюхой. Но и тут она считала, что играет роль, одну из многих, вот и все.
Ну, короче, они с этой девушкой на пляже — ее звали Молли Райдер — вполне поладили, и Молли уговаривала ее не спешить с отъездом, они только-только познакомились, надо остаться хоть ненадолго, получше узнать город, здесь, честное слово, очень хорошо, просто стыд и срам так торопиться. Как раз нынче вечером будет вечеринка у одного крутого парня в Халландейле, там у него плавательный бассейн и все, что хочешь, и компания собирается отличная. Дженни не пожалеет.
И Дженни пошла на эту вечерушку. Встретила там много занятных парней, они промышляли кокаином и другими наркотиками. Она решила еще немного покрутиться в Майами, может, удастся подзаработать в отелях на пляже или подцепить какого-нибудь старого чудака и поиграть с ним в семейный дом. Вроде бы здесь в Майами жуликов куда меньше, чем в Лос-Анджелесе, там их приходится по тысяче на квадратный дюйм. Зато в Майами приходилось по тысяче тараканов на квадратный дюйм. Тараканов она запомнила еще с детства, когда жила здесь с отцом, мачехой и сводными сестрами. Здешние жители называют тараканов пальмовыми жуками, они большущие, чуть не с указательный палец. А живучие! Ногой не раздавишь, прыгай на нем сколько хочешь, трещит, а все дрыгается, разве что кувалдой убьешь его. И летать умеют. Первые несколько недель в Майами она жила у Молли, там тараканов была уйма. Она чуть не написала в штаны, когда один такой ударил ее с лёту в лоб.
Но это все было в январе.
В начале марта она сидела возле бассейна и слушала байку про четверть миллиона долларов, которые можно огрести за одну-единственную ночь.
В Лос-Анджелесе она за одну ночь зарабатывала пятьсот или даже четыреста, если дела шли похуже.
А тут четверть миллиона.
С ним пополам получается сто двадцать
— Ну а как я залезу в сейф? — спросила она.
Потому что для нее это выход.
Глава 6
Мэтью этот тип не понравился с первого взгляда.
Крупный мужик с широким лбом и большим носом шел ему навстречу, заранее протянув мясистую ладонь для рукопожатия. Одет в синие джинсы и рубашку с короткими рукавами, спереди на которой надпись: «Суда Ларкина. Путь к Воде». Может, он святой человек, а вот поди ж ты — сразу вызывает стойкое отвращение. Такое с Мэтью случалось. Даже по отношению к женщинам, иногда — красивым женщинам. Щелкнет что-то в подсознании, и конец. Поди разберись, в чем тут дело. Возможно, Ларкин напомнил Мэтью школьного учителя геометрии, который вечно ставил ему плохие оценки. Или же сочетание внешних черт и запахов посылало сигнал в тот участок мозга, который включал защитный механизм и предупреждал: берегись этого субъекта. Словом, Ларкин ему не глянулся.
Однако надо было задать ему несколько вопросов.
Во всяком случае, когда Мэтью позвонил по телефону, этот человек был настолько любезен, что пригласил его днем к себе домой, а не предложил просто прийти в контору.
Прекрасный дом на Фэтбек-Кей, дерево, стекло, камень, великолепный вид на залив. Гость и хозяин сидели в шезлонгах лицом к воде. На горизонте уже скапливались грозовые облака, как всегда в это время дня.
— Это не Отто придумал называть ее Золушкой, — сказал Ларкин. — Это я придумал.
— Когда вы это придумали? — спросил Мэтью.
— Когда я его нанимал.
— А поточнее? Извините, мистер Ларкин, что я так дотошно расспрашиваю…
— Нет-нет, что вы, я рад помочь. Все началось на том балу… в апреле, да, в апреле… здесь, вы же знаете, столько балов, что поневоле запутаешься.
— Да, я знаю.
— На восточном побережье, в Майами тоже, эти ваши кубинцы обязательно устраивают балы по случаю пятнадцатилетия своих дочерей. Такой, понимаете, обычай у людей, говорящих по-испански, — начал подробно объяснять Ларкин. — Когда девушке исполняется пятнадцать, ее наряжают как невесту и закатывают бал. Все друзья облачаются в лиловые смокинги и являются на вечер, чтобы пожелать девушке всего наилучшего в день ее пятнадцатилетия, потому что весьма скоро она будет лежать на песочке, раздвинув ножки, и почти столь же скоро превратится в почтенную толстую даму с маленькими усиками.
Ларкин рассмеялся.
Мэтью промолчал. Ларкин ему не нравился все сильнее.
— Девушку называют la quincea~nera. В общем, чушь. Мы в Калузе устраиваем балы в начале каждого времени года, и эта чушь похлеще той. На Рождество у нас благотворительный бал Снежных Хлопьев в пользу Американского общества борьбы против рака, а весной, когда распускаются красные цветы на джакарандовых деревьях, мы проводим бал Джакаранды в пользу Общества борьбы с рассеянным склерозом или мышечной дистрофией, я их вечно путаю. Тут я ее и встретил. На балу Джакаранды.
— И это было…
— В апреле.
— Числа не помните?
— Где-то в самом начале месяца. Джакаранды еще только зацветали. Она вошла, юное существо, в платье таком же голубом, как ее глаза. На юбке справа высокий разрез, прекрасная грудь почти совсем открыта. Я танцевал с ней всю ночь. Фотограф сделал для меня ее портрет и содрал за него пятьдесят долларов — на благотворительность. Этот снимок я отдал Отто. Единственный. Вы его видели?
— Да, в деле.
— Великолепная девушка, верно?
— Очень хорошенькая.
— Да, так этот снимок я ему отдал. И двадцать пять долларов аванса. Попросил найти ее. Найдите мне Золушку, сказал я. В первый раз назвал ее так.
— А почему?
— Ну, ведь я ее встретил на балу. Одета как принцесса, на груди сапфировая брошка-заколка, туфельки на высоких каблучках блестят словно хрустальные, только короны ей и не хватало. А наутро принцесса превратилась в дрянную шлюху и украла мой «Ролекс», который обошелся мне в восемь тысяч долларов у Тиффани в Нью-Йорке.