Чтение онлайн

Через несколько кварталов им пришлось пропустить колонну. Десятка два чернокожих запрудили середину улицы, распевая псалмы и гимны, задрав головы вверх. Они несли свечи, какие-то палки с бантами, тянули вверх фарфоровые статуэтки Спасителя и Девы Марии. Из окон высовывались сочувствующие, подпевали, вопили про конец света. По улице бежали дети, зеваки, множество народа вливалось в колонну, кто-то рыдал, кто-то бренчал на гитаре, нищий тянул руку за деньгами, другой рукой указывая на небо, мальчишка схватил с земли еще горящую сигарету и получил от матери затрещину, а в этот момент истекающий потом толстяк шлепнул эту женщину по заднице.

Колонна повернула за угол, послышался вой полицейской машины. Последнее, что увидели Саша и таксист - это вспыхнувшую драку: краснокожий в элегантном костюме откуда-то из глубины сердца исторгнул индейский клич и от души врезал по физиономии первому попавшемуся белому.

Таксист затормозил у церкви. Рядом с ней был дом с треугольной крышей и треугольным на колонках крыльцом. На крыльце горит фонарь, под ним ромашки, от жары имевшие спекшийся вид. У крыльца береза и кокосовая пальма. Вдоль забора Саша разглядел кусты помидоров и ровненькие ряды картошки.

Киприот повернулся к нему и серьезно сказал:

– Значит, Бог пришел нас забрать? А вдруг я ему не нужен? А если он меня не примет?

– Если хоть один человек вас принимает, значит, и Бог вас примет. Ведь Бог добрее любого человека, - ответил Саша.

Дверь с прицепленным венком распахнулась, прервав их разговор, и на крыльце вырос дородный мужчина. Борода лопатой, плохо стриженая. Одет в черную рясу, из-под рясы джинсы торчат. Ряса подпоясана толстым кожаным ремнем с роскошной бляхой "Харлей-Девидсон".

– Отец Михаил?..
– неопределенным тоном спросил Саша, а киприот объяснил:

– Он в России ни дня не жил.

– Да?
– тот оглянулся на свежеокученную картошку.

– Я точно знаю, - прибавил таксист, - я во всех церквях бывал.

Саша вылез из машины и вспомнил о деньгах - деньги-то забыл снять! Таксист приостановился: он подумал о том же самом. Саша вывернул карман, высыпал на ладонь мелочь и густо покраснел. Водитель пристально посмотрел на него и махнул рукой:

– Отдашь в другой раз, киприот!
– и укатил.

– В `избу-то взойдёте?
– благодушно воззвал священник.
– Пожалуйте, закусим!

После быстрого приветствия они оказались внутри. Вблизи лицо батюшки оказалось удивительной толщины в целом и в деталях: мощные щеки, пухлые веки и очень толстые уши. На этом пространстве могло бы разместиться два Сашиных лица.

Тот с порога рассказал о небесных чудесах. Священник согласился, что очень может быть, в новые времена и подавно. Саша про семь планет на небе сказал, отец Михаил ответил, что это затмение.

– Про затмение не сообщали, - возразил Саша.

– И наука может ошибаться, - миролюбиво спорил священник, - недавно был звездопад - как ливень.

– А в Городе что творится, батюшка!

– Что такое, у меня в приходе ничего не слышно?

– Как же?..

Саша запнулся. Когда он собирался сюда, он хотел не только о маме спросить, а еще разузнать хорошенько, что происходит в Городе. Но сейчас, получив такой ответ, он подумал другое. Он уже дошел до галлюцинаций, от Клубов и Седых пора отдыхать... Может, он единственный видит... просто сны. А что, собственно, в Городе? Ну, затмение. Ведь батюшка не сумасшедший? Так что разузнавать, если это у него дурдом в голове? Он едва не покраснел, подумав, как мог бы вляпаться, и стал рассматривать расписные ковши на полках, иконы в углу.

Ухоженная гостиная пахла съестным.

Овальная арка отделяла ее от кухни, где совершались магия и ритуалы. Оттуда выглянуло сосредоточенное лицо разгоряченной стряпухи, она назвалась Наташей, проговорила несколько слов, сильно двигая влажными губами, кажется, машинально: ей очевидно не терпелось скрыться в глубинах храма. Саша поклонился, улыбаясь слегка дольше, чем надо, и чуть-чуть слаще, чем надо, едва ли не заискивающе, как бывает с проголодавшимися мужчинами. Она уже исчезла, а он еще смотрел в проем двери с легкой, потерянной улыбкой.

Кажется, священник понимал все тонко, потому что скрывшись в арке, он вскоре появился оттуда с подносом, уставленным симпатичными мисочками. Наполнены они были удивительными вещами: соленые грибки, селедка в сметанном соусе и мелкие огурцы, обсыпанные какой-то травкой.

– Свои, бочковые!
– радостно воскликнул он, понимая, что произвел сильный эффект. Саша закрутил головой в поисках бочки, но батюшка понял его по-своему. Еще нырнув туда, где вкусно пахло, он вернулся, обнимая мощной лапищей бутылку ледяной водки. Саша внутренне ахнул.

Отец Михаил совсем не походил на священников, которых тот встречал в других православных приходах. Священнослужители в очках модного фасона как две капли воды походили на обитателей деловых контор Великого Города - казалось, они ненадолго выпрыгнули из гладких пиджаков и отутюженных брючек. Каменные, массивные храмы, в которых они служили, походили на пластмассовые коробочки, раскрашенные на один раз. Словно вымытые чистящим средством стены и яркие пластиковые иконостасы - все в них было невсамделишнее. И даже ступени не были ступенями в храм... Службы шли то рано, то поздно, по удобному для священника расписанию, так что не было возможности угадать, когда надо ехать. Многие бросали попытки. Велись службы как попало, скомканно, без благообразия и сосредоточенности. Хор слабо знал слова и, кажется, еще хуже понимал их смысл. Во время службы по храму ходили и смеялись дети. К ним присоединялись взрослые немедля после исчезновения батюшки, и храм превращался в клуб любезностей, причем паства, в основном, болтала не по-русски; чувство правдоподобия говорило Саше, что в этих храмах творится что-то неладное.

Священник, сидевший напротив него, был другой. Они выпили по рюмке, закусили бочковыми огурцами. Еще по одной. И под голос кукушки в часах хозяйка внесла темно-синий увесистый горшок, наполненный бордовым пылающим борщом. Саша любил этот суп даже в исполнении мамы, которая умела класть в него только капусту. Он даже вспомнить не мог, когда ел его в последний раз. Теперешний борщ - живое воплощение изобилия: роскоши запахов, цвета и сладости вкуса наполнил его душу почти благоговейной радостью. Нет ничего удивительного, что между первым и вторым блюдом он решил с благодарностью рассказать батюшке всё.

Глаза священника увлажнились, а лоб вспотел. Жесткая метелка бороды стала мягкой, податливой и хорошо уложилась в ласкающую ее руку. Толстое и мягкое лицо его почти совсем сравнялось в цвете с борщом; это сходство показалось Саше особенно теплым и располагающим.

Надо было начинать о маме, но он тянул время, не мог подобрать слова, вообще правильно начать, и священник уже что-то понимал и терпеливо улыбался, а от этого становилось еще труднее. Саша с досады на себя что-то промычал и задал вопрос не о маме, а велик ли приход.