Золотаюшка
Шрифт:
Так они были близки взгляду, так они в запотевших гимнастерках с оружием на плечах и в руках входили в его душу, что он не выдержал и раскинул руки, словно всех обнимая:
— Оставайтесь! Места вам здесь знакомые, привычные. Работа всем найдется! Теперь нам, коли вы останетесь, предстоят другие бои. И если мы раньше проливали кровь, то в этих новых трудовых боях будем проливать пот. И эти мужественные бои состоятся вот как раз у Железной горы, которую мы сохранили в целости. А сохранить ее и уберечь для нашей страны, для будущего завещал нам Ленин!
Бойцы зашевелились.
— Я вернусь!
— И я!
— Считай меня тоже-ть!
— А я сейчас останусь, товарищ краском!
Это, придерживая коня, звонко выкрикнул в небо вестовой Жемчужного, белобрысый паренек.
Затормозил все крики и движения Авсеич, старичок, повар эскадрона. Он подмигнул и отрывисто вдруг приказал простуженным голосом:
— Подавай команду, Жемчужный!
Горнист протрубил сбор, а потом тревогу.
Жемчужный одернул бушлат, помахал рукой в сторону вестового. Строем перед командиром прошли танцующим шагом кони со всадниками. И всадники подняли обнаженные сабли для салюта. Один из них, его заместитель и почти комиссар, учивший всех бойцов стихам о том, что покой нам только снится, с перевязанной щекой — очевидно, болели зубы, — гаркнул:
— Смирно!
Эскадрон выстроился полукругом.
— Передаю поручение ревкома. Краснознаменный эскадрон оставляет в честь революционных заслуг красного командира, чекиста Матвея Ивановича Жемчужного, боевого коня и шашку ему на вечное владение!
Затихли геологи, топографы застыли в торжественном молчании.
— К троекратному залпу то-всь!
Ну вот и прогремели выстрелы. В мирной тишине. А что же остается? Поморгать глазами, освободиться от сладкой набежавшей слезы и встрепенуться всем нутром и благодарной навсегда душой, когда ему подвели стройного жеребца и вручили шашку с орденом Красного Знамени на эфесе.
— Ну вот… Спасибо, родные!
Грузно, но ловко матрос забросил на седло свое тело, рванул поводья. Оглянулся. За ним не спеша шел наметом эскадрон.
Он гикнул и услышал, как за спиной, табунно ушибая степь, затопали копыта.
Он выводил эскадрон в степь, навстречу простору. Эх, в последний раз почуем травушку и дорожную пыль!
В прощальный час плечом к плечу погоним коней, и пусть запылится золотым облаком наплывающая дорога, пусть выглядывает из-за туч любопытное солнце, пусть сверкают дула винтовок и лезвия сабель от яростных его лучей, в которых щедрое солнышко само плавится от своего изобильного света.
Пусть по этой притихшей предгрозовой степи, уходя в тревожное небо, разнесется песня о том, как родная меня мать провожала, о том, как тут вся родня набежала, и еще о том, что в Красной Армии штыки, чай, найдутся…
За их спиной молчала грозная Железная гора. А впереди их ждал тот новый бой, в котором жизнь будет продолжена благодатной работой, по коей давно уже стосковались беспокойные руки, мозолистые от эфеса сабли и тугого курка, благословившего последним выстрелом начать новое, небывалое дело.
Скоро, скоро прибудут в эти места народы, скоро задымит трубами железный завод и раскинется прямыми улицами и широкими площадями
ОТ РАССТРЕЛА ДО РАССВЕТА
Рассказ
С той памятной осени, с травопада, когда в степной уральской округе сгинули неурожаи под сплошными опахалами пшеничных ядреных хлебов и достаток входил в норму, когда отстраивался каждый на свой риск и лад и при Советской власти вздохнул по-новому прежний казачий мир, набегами засновали по станицам, предъявляя бумаги с гербовой печатью, залетные забавные люди — вербовщики, агитаторы и толмачи, а с ними сбоку припека тароватые скупщики скота и кож, звонкого зерна и вяленой рыбы.
Горластые вербовщики, у которых каждое словечко, как золотое колечко, зазывали охочий люд к горе Магнитной на добычу железа, обещая златые горы, только, мол, пошли-поехали куда зову, а заполучив согласие и подпись, быстро выдавали на руки рубли-авансы, и в этом задатке было все: тут тебе и проезд, и кормеж, и ты уже вроде не казак степной, а человек рабочий, у государства в услужении.
И хотя сначала в «государственные» шли неохотно, да и кому по сердцу зоревым времечком срываться невесть куда с родных мест, бросать и семью, и землю, и последнюю скотинушку, но после обдумок на миру, в которых красным солнышком светили важные заработки, новый дом и непременная корова, многие соглашались.
И запели, застонали на разные голоса растревоженные станицы, и по всей степи загремело столпотворение с пьяной удалой похвальбой мужиков, недоуменными всплачами ребятишек и ревом боязливых хозяек, которые крестили в спину отъезжающих кормильцев, провожая их, как на войну. Провожали всем миром, по первопутку — по белому, чистому снегу.
Тугой планетный ветер раскидывал и круто замешивал на гулкой земле снега, гнал густую метельную ночь по степной округе и, смяв горизонт, нагуливая в разбеге беспощадную убойную силу, сшибался с громадой Магнит-горы, дохлестывая снежные вихри до черных космических глубин, катил позванивающую луну по ребрам железных скал, и у подножия горы, в этой содомной коловерти, словно свистели бичи, громоподобно рушились глыбы, гудели колокола, и только во тьме широкой котловины маячили желтыми подсолнухами огни бараков и землянок, потухая и вспыхивая, подскакивая и перемещаясь, играли с ветреной метелью в прятки.
Здесь, у костров, метель стихала — грелась.
Здесь люди вскрывали рудник. На развороченных боках горы закидывало снегом отвалы железа.
Этой ночью прораб Жемчужный, хромой дядька с седыми отвислыми усами, изрядно промерз, пока принимал с десятником неошкуренные лесовины, которые приволокли на розвальнях из башкирской тайги, аж из Урал-Тау, навербованные добытчики. Лес шел на бараки для горнорабочих и для добротной опалубки запроектированной домны.
Сактировав под метавшимся, сумасшедше повизгивающим от ветра фонарем несколько подвод драгоценных кубометров, по десять целковых за кубометр, и определив возчиков на ночлег в пустующую землянку, Жемчужный ушел в барак греться.