Чтение онлайн

Оказывается, собак у них было две. Он души не чаял в одной, а она в другой. И по ошибке отдала мне не ту фотографию. В общем, заплатила она мне и за повторную работу.

А когда я показал ей новое надгробие, она сказала: «Я больше такого не хочу». Почему? А потому что ее ревность обуяла. Она решила, что муж любил собаку сильнее, чем ее, и не хотела, чтобы победа осталась за какой-то псиной. — Гектор покачал головой: — Ладно. Она, по крайней мере, платила.

— Были и такие, кто не платил?

Гектор улыбнулся — так, точно вопрос

Глория задала совершенно нелепый.

Она пояснила:

— Я спросила потому, что не понимаю, как вам удается запоминать, кто заплатил, а кто нет.

— Иногда запоминаю, иногда нет. Это не самое главное в человеке.

— А что в нем главное?

— Мне отчетливее всего запоминаются те, кто прожил до крайности печальную жизнь — или до крайности счастливую.

Глория сказала, что она, признаться, не уверена, можно ли назвать счастливой жизнь человека, который как-никак умер.

— Люди уходят так же, как жили, — ответил Гектор. — Если человека переполняла жизнь, если он был шутником, способным развеселить любого, тогда и смерть его может проделать то же самое.

Пример: мой отец. Веселый был человек. Забавных историй знал больше, чем вы можете себе вообразить. На целую библиотеку хватило бы. Мальчишкой я только дивился: не такой уж он и большой, чтобы вместить столько слов. Где он их держит? И как-то спросил его об этом.

«А в гардеробе, — ответил он, — в коробке, у меня там хранятся все истории, какие есть на свете».

Мне захотелось увидеть ее, но отец сказал, что я смогу получить коробку только после его смерти, потому что это секрет, который ему оставил егоотец. Сказал, что даже моя мать ничего о нем не знает.

А недолгое время спустя он умер от холеры. После похорон я зашел в спальню родителей. Мать плакала на кровати. Я спросил, нельзя ли мне заглянуть в гардероб, посмотреть на коробку, в которой отец хранил свои истории. Но она ответила: «Там никаких коробок, кроме обувных, нет».

Но я же и не думал, что ей известно что-нибудь о тойкоробке. Дождался, когда она уйдет на кухню, и прокрался в спальню.

Я рассчитывал увидеть нечто большее, чем коробки со старой обувью.

Но только их и увидел.

Сами понимаете, меня это сильно разочаровало. И я решил, что отец все выдумал. Полная историй коробка и сама была одной из его историй. Но мне хотелось сохранить его рассказы, воссоздать их.

И в ту же ночь я начал записывать все, что слышал от него начиная с поры моих первых воспоминаний. Получилось не так уж и много. По молодости лет мне трудно было одновременно и думать о нем, и записывать его рассказы. Исписал шесть страниц и лег спать. К тому времени и солнце уже взошло, да и я с трудом стоял на ногах.

Я занимался этим несколько дней, пока не исчерпал все мои воспоминания. И почувствовал себя прескверно — я словно потерял отца во второй раз. А после решил, что зря я за это взялся,

плохо сделать дело — хуже, чем не сделать никак. Если бы я был честен с собой, то сообразил бы, что моя затея неосуществима. К концу той недели у меня набралось тридцать пять страниц. Видеть, как мой отец сводится к тонкой стопке листов, к крошечной…

Вот так я понял, что такое невежество.

А еще через несколько дней мы неожиданно получили посылку. Мама сказала, что ее прислал двоюродный брат отца, с которым она не была знакома. «Там всякие сладости для тебя, — сказала она, — ты только сразу все не съедай».

Посылка и вправду содержала уложенные в несколько слоев лакомства: банку с засахаренными апельсиновыми дольками, шоколад, фисташки, что-то, чего я и не пробовал никогда… много чего, ярус за ярусом. В конце концов я все это съел и добрался до дна.

И увидел дощечку, на которой стояло мое имя.

Дощечка прикрывала шкатулку покрытую трещинами — совсем как поверхность луны.

Крышка на петлях, защелка, замочек. Я не мог понять — как она открывается. И поднял шкатулку. К дну ее был прилеплен клейкой лентой конверт с посланием от отца. Совсем коротким:

«Записывай все».

Из конверта выпал ключик, подошедший к замку. И внутри шкатулки я обнаружил все рассказы отца, записанные его рукой и завернутые в восковую бумагу. Под этим свертком лежал другой, с рассказами егоотца. Всего таких свертков оказалось семь, самый ранний относился ко времени создания мексиканского государства. И был еще один лист восковой бумаги, сложенный так, чтобы я мог вкладывать в него мои записи.

Матери я обо всем этом ни слова не сказал.

Гектор откинулся на спинку кресла.

— То был счастливейший день моей жизни. Отец не мог, пока он был жив, отдать мне эти записи, потому что тогда не получилось бы никакого сюрприза.

Глория, немного поколебавшись, спросила:

— А у вас сын есть?

— Пока еще нет, — ответил он.

Такой оптимизм согрел ее душу. И она сказала:

— Уверена, ваш сын будет счастлив, получив от вас эту шкатулку.

— Это не только привилегия, но и большая ответственность.

— Да.

— Став управляющим кладбищем, я обнаружил, что моя склонность к ведению записей чрезвычайно сильна. Сильнее той, какую питал мой отец. Слишком сильна для одной шкатулки. Мне требовалось больше места. Вот я и завел в дополнение к шкатулке картотеку, — он постучал пальцем по шкафчику. — Еще одно выражение все той же потребности.

— Думаю, родственников умерших должна утешать мысль о том, что кто-то постоянно помнит о тех, кого они любили.

— Наверное, — согласился Гектор. — Хотя большинству из них она и в голову-то не приходит. Если ты помнишь все хорошее, что с тобой случилось, тебя уже ничем не удивишь, а удивление рождает счастье. Если же помнишь все плохое, жизнь твоя становится невыносимой.