Знахарь
Шрифт:
Но Бог милостив!.. Ни один из оперируемых не умер! Ни у кого не было заражения!
Я вижу в зале многих известных и опытных врачей и спрашиваю вас: это заслуга Косибы или его вина?!. Я спрашиваю вас: сам факт, что такое количество серьезных операций он провел в столь страшных условиях, свидетельствует против него или за него?!. Должен ли он за это, именно за это, получить четыре тюремные стены или достоин операционного зала из фарфора и стекла?!.
По залу пронесся ропот. Когда установилась напряженная тишина,
— И еще одно обвинение лежит на этом человеке с незапятнанной судьбой, которому без колебания доверяла даже подозревающая всех полиция: воровство. Да. Его соблазнил блеск сверкающих хирургических инструментов, и он украл их. Но, прежде всего, он попытался выпросить их, просил разрешения воспользоваться ими, а встретив категоричный отказ, украл. Но зачем он это сделал?.. Что толкнуло этого благородного человека на преступление?.. В какой ситуации и какие побуждения заставили его воспользоваться чужой собственностью?..
Тогда же в той избе умирала, лежа на столе, молодая девушка; расцветающая жизнь погружалась в пучину смерти, а он, Антоний Косиба, знал, чувствовал, понимал, что без этих сверкающих инструментов не сможет оказать ей действенную помощь. Я спрашиваю вас: как должен был поступить Антоний Косиба?..
Адвокат окинул пылающим взглядом зал суда.
— Как должен был поступить?! — обратился он к аудитории. — Как поступил бы каждый из нас на его месте?!. На это есть только один ответ: «Каждый из нас сделал бы то же самое, каждый из нас украл бы эти инструменты! Каждому из нас подсказала бы совесть, что это его долг, его моральный долг!»
Опершись руками о стол, возбужденный, он на минуту умолк.
— В Австрии в давние времена, — продолжал адвокат, — существовал особый военный орден, присуждаемый за странные действия: за неподчинение приказу, за нарушение дисциплины, за бунт против наказания. Эта награда была одной из самых высоких и наиболее почетных. Если бы суды Польши имели право не только наказывать, но и награждать, то именно такой орден следовало бы прикрепить к груди Антония Косибы, когда он будет покидать этот зал.
Поскольку этой награды, к сожалению, не существует, пусть наградой ему будет то, что каждый порядочный человек сочтет за честь пожать его натруженную и грязную, но самую чистую руку на свете.
Корчинский поклонился и сел.
Профессор Добранецкий не без удивления заметил в его лице и в опущенных глазах выражение неизъяснимого волнения, хотя сам он тоже был взволнован не меньше. Один из судей согнутым пальцем незаметно смахивал слезы. Другой сидел, напряженно всматриваясь в бумаги, лежавшие на столе.
Оправдательный приговор, казалось, был предрешен, тем более что прокурор отказался от выступления.
— Осужденному предоставляется слово, — объявил председательствующий.
Антоний Косиба не шелохнулся.
— Вам
— Мне нечего… сказать. Мне все равно…
Если бы кто-нибудь в эту минуту посмотрел на профессора Добранецкого, то поразился бы резкой перемене, происшедшей с ним. Профессор вдруг побледнел, сделал движение, точно хотел вскочить со стула, и открыл рот…
Но никто этого не заметил. Все как раз вставали, поскольку суд удалялся на совещание. После выхода судей зал наполнился громкими голосами. Многие окружили Корчинского, поздравляя с успешно завершенным делом. Некоторые вышли в коридор покурить.
Профессор Добранецкий пошел за ними. Когда он вынимал портсигар, руки его дрожали. Найдя пустую скамейку в дальнем углу, он тяжело опустился на нее.
Да, он узнал его. Узнал абсолютно точно: знахарь Антоний Косиба был когда-то профессором Рафалом Вильчуром.
Этот голос!
Нет, он никогда не забывал этот голос. На протяжении многих лет он вслушивался в его звучание. Вначале молодым студентом медицинского института, потом ассистентом, наконец как начинающий врач, которого приютил большой ученый… Как он мог не узнать сразу знакомых черт? Как мог не разглядеть их под седоватой щетиной?
Боже! Каким глупцом он был, озадаченно осматривая послеоперационные следы на пациентах Антония Косибы, не в состоянии понять, как мог сельский знахарь так гениально выполнять сложные приемы, перед которым заколебался бы он сам, профессор Добранецкий.
— Я должен был сразу узнать его руку! Какой же я глупец!
А ведь ему в руки попали и другие ниточки! Среди обследуемых находилась девушка, которую знахарь оперировал по случаю перелома основания черепа. Правда, Добранецкого сразу насторожила ее фамилия — Вильчур, но в суматохе он не подумал поговорить с ней. Вообще-то фамилия эта довольно распространенная. У него было несколько пациентов Вильчуров. Однако уже тогда следовало задуматься. Возраст этой девушки соответствовал возрасту дочери профессора Вильчура… Когда она исчезла вместе с матерью из Варшавы, ей было лет… семь. Да, все ясно…
— Это не может быть случайностью. Знахарь Косиба… и она.
Профессор выбросил незажженную папиросу и стер со лба испарину.
— Значит, он не умер! Его не убили! Он укрылся в провинции под чужой фамилией и в мужицкой одежде, укрылся вместе с дочерью, но почему не изменил и ее фамилию?.. Почему отец и дочь делали вид, что не знают друг друга?
В памяти всплыли слова, сказанные девушкой при обследовании:
— Дядя Антоний был внимателен ко мне, как родной отец.
— Зачем эта комедия?.. Он ведь и есть ее отец! Достаточно было встать и сказать: «У меня есть право оперировать и лечить. Я не знахарь Косиба. Я профессор Рафал Вильчур».