Шрифт:
Глава 1
ЗАКЛЯТЫЕ ПОДРУГИ
Двадцать лет он прожил с ними. И даже привык. Сроднился. Двадцать лет он метался между страхом и местью, между справедливостью и наказанием.
Они, именно они убили его дочь. Да, именно они.
Неужели за это он смог их полюбить?
Он и они. Большая семья. Глебов — папа погибшей дочери. Ляли-старшей. Глебов — дед юной внучки, немного больной девочки, Лялечки-младшей. Глебов… но кто он Им и кто Они ему?
Жанна, Наташа, Афина, Даша — подружки? Родственницы? Мачехи? Жены его непутевого зятя Кирилла? Или бывшие жены его непутевого зятя? Может, кандидатки?.. У них у всех своя жизнь. Они думают,
Девочки выросли, но главное еще не случилось.
— Сколько это может продолжаться? Сколько, я тебя спрашиваю? — Афина разложила телеса на заднем сиденье микроавтобуса и оттуда дергала за руку сидящую впереди Жанну.
— Себя спрашивай, отстань, а… Меня сейчас укачает, и я испорчу тебе платье.
— Ты жизнь мне испортила — и ничего. — Афина скорбно поджала губы и пристально посмотрела на свои пальцы, унизанные перстнями. — И вообще, этому надо положить конец. Я предлагаю выяснить, кто чего тогда видел, и разбежаться по своим судьбам, как по норам.
— Запиши это себе в блокнот: «Воспоминания о кошке — «Титаник» для мышки». При талантливой обработке это легко войдет в слоган для рекламы. — Жанна невольно зевнула и зажмурилась. Она неплохо провела ночь и собиралась провести так же еще одну. Если старый хрыч позволит Славику приехать, то выходные могут войти в реестр Жанниных счастливых дней.
— Я вот думаю, а может, это ты ее убила? — Афина нависла над Жанниным плечом и задышала прямо в ухо: — Вот все думаю и думаю, потому что тебе-то больше всех повезло?
— Нет, я, конечно, знала, что ты — идиотка, но что шизофреничка… Ты бы к Наташке на прием сбегала. Головку бы подлечила… Оставь меня в покое, будь так любезна.
Они замолчали. Жанна думала о том, что Афина умудрилась пропустить все на свете. А если бы у света был конец, она умудрилась бы пропустить и его. Афина всегда была Машей-растеряшей. Она умудрилась сойти с ума первой, накрыться своими страданиями с головой, а потом еще начала играть у них на нервах. А больше ей ничего не оставалось. Асфальт плавился, ветер с треском врывался, проваливался внутрь салона и, закипая, улетал на волю. Город прощался с окраиной и аккуратно срастался с селом, вызывая к жизни яркие коммунистические лозунги их, к несчастью, совместного детства. Афина негодовала. Только ради правды, пусть и мучительной, она оставалась рядом с этими потаскухами. Она все пыталась и пыталась уйти от тяжелых воспоминаний, пока наконец не поняла, что они и составляют ее жизнь. К счастью, хотя бы Лялечка-младшая оказалась на ее стороне.
Немножко слабоумная, но женщину это не портит. Вон Жанка — та и вовсе больная на голову. Славику — всего-то в районе двадцати годков. И Лялечке он подходит куда больше. Да, Лялечке он подходит куда больше. И по ней-то совсем незаметно, что глупенькая. А на Жанке — пробы ставить негде. Идет с ребенком — Славиком — по городу, в матери ему годится, а как прижмется худым плечом и плоской грудью, так и смотреть тошно. Но так и задумано. Так и задумано, значит, правильно. Афина сплюнула себе под ноги и снова тронула Жанну за локоть.
— У меня была Лялечка…
— Галлюцинации? Бред вины? Или ты перешла на наркотики?
— У меня была Лялечка-младшая…
— Ее зовут Лариса, — сказала Жанна жестко. — У нее свое имя и своя жизнь. И никто не вправе надевать на нее тогу матери!
— Ногу что?
— Тогу,
Афина вздохнула. Конечно, Жанке повезло больше всех. Тринадцать лет она растила Лялечку, моталась с ней по врачам, знать не знала и слышать не желала о том, что Лялечка могла бы всем помочь. Тогда Лялечке было три годика… Она не могла выступать как свидетель, но детские воспоминания — самые сильные.
А особенно если гипноз.
Украдкой Афина пыталась проводить с Лялечкой сеансы самодеятельного гипноза. Она вертела у девочки перед носом елочной игрушкой и громогласно считала до десяти. Лялечка тупо хихикала и говорила, что внутри ей щекотно. Но ничего не хотела вспоминать.
— И не вздумай снова влезть с этим со всем. Виктор сейчас очень большая шишка. Можешь получить по шапке. — Жанна повернулась к Афине и строго пристукнула рукой по спинке сиденья. — Ему все еще больно.
— Гнойные раны надо вскрывать… — вздохнула Афина.
— Я последний раз еду на дачу вместе с тобой. Я лучше пешком туда буду ходить, чем выслушивать твой бред.
— Конечно, с Дашкой оно куда спокойнее. Или с этой хапугой Наташкой.
Дашке и Наташке было тоже по сорок лет. До рубежа «ягодки» оставалось еще пять, а жизнь ни шатко ни валко выписывала на лицах замысловатый узор и все не собиралась останавливаться на этом пути. Все они были еще моложавые. Разве что Жанка… Впрочем, на фоне Славика ее дутая нарисованная свежесть сразу меркла. Так ей и надо.
— Это она нашла мертвую Лялечку. Мамочку свою. — Афина притворно всхлипнула.
— Мы с ней восстанавливали тот день по кусочкам.
— Я надеюсь, ты не забыла ей сказать, что все это время провалялась с ее папочкой в кустиках?
— Да! — громко выкрикнула Афина, не стесняясь своего водителя, которого выбрала из безработных соседей и теперь считала собственностью. — Да, у меня есть алиби! Было, во всяком случае…
— Не трогай ребенка! Если я узнаю, что ты проводишь над ней свои опыты, то пожалуюсь папе Вите! Это будет страшно. И предупреждаю, если ты хочешь, чтобы за преступление пятнадцатилетней давности кто-то ответил, мы пойдем тебе навстречу. Сядешь ты!
— Приехали, — виновато втянув голову в плечи, сказал водитель. — Приехали.
Дома за объездной дорогой раньше числились государственными дачами. Их выдавали в соответствии со счастливым номером партийного билета, в качестве признания карьеры больших коммунистических вождей. Поселок этот всегда хорошо охранялся, он олицетворял успешность социалистического образа жизни. И надежность их завоеваний. Даже после «великого дня Помпеи» он практически не поменял своих хозяев. Виктор Федорович Глебов всегда находился у руля. Начал, как и полагается, от сохи, последовательно освоил станок, букварь, два высших учебных заведения, партийную школу, пишущую машинку, иностранные языки и в определенный момент оказался слишком хорош для большого промышленного города. Крылья великой идеи Сен-Симона донесли его до Москвы, где и были предательски сломаны шизофреническим порывом демократии. Виктор Федорович усидел, вернее, устоял. Все-таки в глубине души он точно знал, что рожден лишь ползать. А потому высокий полет не вскружил ему голову. Он вернулся на малую родину, успешно создал передовой отряд движения за либеральные ценности и мирно отошел от дел, переквалифицировавшись в папу Карло. И это оказалось его призванием. Из любого бревна он мог произвести на свет депутата любого уровня. Услуги Виктора Федоровича Глебова стоили так дорого, что городские власти оставили ему все — правда, за наличные. За честно заработанные на первых выборах в областную думу.