Злой
Шрифт:
— Ах ты, паршивец, — проговорил Меринос с недоброй усмешкой, — твои деньги? А сколько ты уже заработал на левых делах? На той тысяче билетов, которые продал мне по тридцатке? Вот это компаньон, сволочь такая! — Меринос грузно поднялся с кресла, потянулся так, что затрещали суставы, зловеще нагнул голову и медленно обошёл вокруг стола. — А ну-ка говори! На сколько ты меня накрыл? Сколько уже у тебя, паршивца, отложено денег, о которых никто из нас даже не знает? А ну-ка говори, гад!
Зильберштейн отступил на шаг, споткнулся и упал на столик. Меринос подошёл и, не торопясь, схватил
— Ты ещё заплатишь мне за это, ты… — прошипел Зильберштейн, и в ту же минуту Меринос бросился на него. Его лицо дрожало от неистовой ярости. Как могучая скала, встал между ними Крушина.
— Пан председатель, — шептал он дрожащими губами, — успокойтесь, я умоляю вас, пан председатель! Лёва! Не будь таким, слышишь? Пан председатель! Лёва, иди отсюда! — Он пытался вытолкнуть Лёву к двери и выгнать из комнаты, но Зильберштейн метался по всему помещению, судорожно хватаясь за мебель.
Меринос провёл языком по пересохшим губам, одёрнул пиджак и пригладил волосы.
— Не тронь его, — резко бросил он Крушине, — пусть остаётся! — Меринос подошёл к окну, опёрся подоконник и закурил. — Зильберштейн, — сказал он решительным, но спокойным тоном, — не время нам дуться. Остался один день, и не стоит тратить его споры. Потом поговорим и уладим все недоразумения. Сейчас поедешь к Вильге, посмотришь, как там дела. Если плохие, сразу возвращайся. Если же квартира «погорела», скажи Пацюку, что Вильга уехал на несколько дней по делам и чтобы он пустил тебя наверх. В столовой стоит секретер. Взломай нижний ящик, извлеки железную кассу и привези сюда. В этой кассе лежит твоя тысяча билетов. А ты, Роберт, — обратился он после короткого раздумья к Крушине, — приведи сюда своего Шаю. Вот и всё. Ну, ребята, — бросил им, уже приветливее, — через полчаса вы оба должны быть здесь.
Крушина повеселел. Зильберштейн поправил перекрученный галстук и, казалось, немного успокоился.
— Я иду к Кудлатому, — сказал Меринос. Эти слова подбодрили Зильберштейна и Крушину. Когда они вышли, Меринос сел за стол, написал несколько слов, положил написанное в конверт, заклеил и позвал:
— Анеля! — вошла Анеля.
— Сними фартук и занеси это письмо пани Шувар, в магазин, — приказал Меринос. — И не возвращай без ответа, слышишь?
— Хорошо, — сказала Анеля и вышла.
Филипп Меринос вынул из стеклянного шкафа бутылку коньяка, выпил одну за другой две рюмки, потом удобно уселся в кресле и закрыл глаза. Казалось, он устроил себе небольшую передышку, но это только казалось. Мозг Филиппа Мериноса ни на минуту не переставал работать, — тяжело, сосредоточенно, вынашивая страшные мысли о мести.
Олимпия
— Это я, — сказала она. — Слушаю вас.
Перед ней стояла широкоплечая полноватая женщина среднего роста, лет под сорок; её крупное лицо с грубыми чертами казалось сделанным из твёрдой юфти. Голубые глаза смотрели нахально и настороженно, губы были накрашены, щёки — густо нарумянены.
— Вы пани Шувар? — повторила Анеля, словно желая в этом убедиться.
— Да, это я, — усмехнулась Олимпия и встала. — Чем могу служить?
Анеля не сводила с неё глаз.
— Вы очень красивая женщина, — внезапно заявила посетительница. Потом открыла металлический замок чёрной потрёпанной сумки и вынула из неё письмо в белом конверте без адреса. — Это вам, — сказала Анеля, — от председателя Мериноса.
Олимпия помрачнела и взяла письмо. Секунду поколебавшись, распечатала его и прочла. Анеля не двигалась с места.
— Хорошо, — проговорила Олимпия, вкладывая листок снова в конверт, — благодарю.
— Нет, — дерзко и решительно заявила Анеля, — вы должны дать ответ.
Олимпия села и улыбнулась. Её васильковые глаза заблестели переменчивым блеском.
— Я отвечу, — заверила она, — не беспокойтесь, отвечу.
— Прошу пани, — подошла к ней поближе Анеля, — я хочу с вами поговорить.
На лице Олимпии появилось вежливое, но неприветливое выражение.
— Я слушаю, — сухо сказала она.
Анеля бесцеремонно подсунула к прилавку хорошенький стульчик, вытащила из сумки пачку сигарет и протянула Олимпии.
— Благодарю… — покачала та головой.
Анеля закурила.
— Что в этом письме? — спросила она медленно, но решительно.
Лицо Олимпии выразило удивление и недовольство.
— Только без этих ужимок, — нагло предупреди Анеля. — Отвечайте.
Странная смесь чувств охватила Олимпию: раздражение, самолюбие и, наконец, удивительная, непонятная ей самой непосредственность; она ведь принадлежала к женщинам, которые при любых обстоятельствах отдают себе отчёт в своих поступках и заставляют себя уважать.
— Председатель Меринос хочет со мной увидеться, — тихо, с неожиданной покладистостью сказала Олимпия, — просит согласиться на встречу с ним.
— Советую вам дать согласие, — холодно произнёсла Анеля. — Зачем вы дразните его? — добавила она упрёком.
— Кого я дразню? — удивлённо спросила Олимпия. Внезапно она почувствовала, что краснеет.
— Пана Мериноса, — продолжала Анеля тоном, не допускающим возражений. — Не нужно мне ничего рассказывать! Я тоже женщина и всё в жизни повидала. Чего ты, баба, ищешь? — грубо выкрикнула она, наклоняясь к Олимпии, — зацапала мужичка — прямо в животе млеет, как на него глянешь: ну цветочек, картинка! Вот это мужчина! Другого такого нет в Варшаве. Рука у него твёрдая: если уж что возьмёт, то не упустит — его будет. Люди боятся, уважают, как графа, — чтоб я пропала, если говорю неправду! Нужно — может убить, нужно — приголубить. А вы, пани? — на бросила на Олимпию взгляд, в котором были неприязнь, насмешка и ещё что-то, чего Олимпия не успела разгадать и что её больше всего смущало.