Зима в раю
Шрифт:
Ну что, вернуться на вокзал и спокойно уехать в Париж? Ждать, пока их планы в отношении его начнут осуществляться?
Нет, еще рано возвращаться на вокзал и в Париж!
Немного постояв, чтобы окончательно убедиться, что никакой охранник не таится в тени деревьев и не следит за ним, чтобы наброситься, лишь только он выйдет на поляну, Дмитрий наконец-то решился: пригнувшись и таща куртку на голову, чтобы скрыть лицо, перебежал освещенное пространство и притаился, прильнув к стене дома. Здесь еще раз оглянулся и, сделав глубокий вдох, словно собирался прыгать в воду, приподнялся и заглянул в окно, из-за которого доносились слабые
Он увидел просторную комнату с камином, в котором полыхал огонь. Обставленная дорогой тяжелой мебелью, с яркими пятнами подушек на диванах и креслах, с картинами на стенах, с дорогими гардинами – их, по счастью, то ли забыли, то ли не сочли нужным задернуть, иначе Дмитрий ничего не увидел бы, – большими вазами, полными последних хризантем, она так разительно отличалась от всех комнат, которые Дмитрий наблюдал в последнее время (убого жилье эмигранта, а уж убогость его собственного жилища превосходила в его понимании все мыслимые пределы!), что несколько мгновений Аксаков ошалело таращился в окно, разглядывая и мебель, и диваны, и кресла, и картины, и обильно заставленный посудой и бутылками стол, забыв о людях, которые в комнате находились.
Наконец вспомнил и о них.
В камине шуровал щипцами крепкий, среднего роста человек в синем костюме. Вот он распрямился, и Дмитрий увидел ничем не примечательное, скуластое и курносое лицо одного из тех двух мужчин, что вечером в четверг вошли вместе с Сергеем в бистро, чтобы вскоре вывести на улицу перепуганную Ренату. У Дмитрия всю жизнь была отличная память на лица, и этого человека он узнал мгновенно, несмотря на то, что внешностью тот обладал, мягко говоря, неприметной. А впрочем, не совсем так. Его внешность оказалась бы неприметной где-нибудь в Энске или Костроме, в Москве или Ярославле, ну а в Париже очень даже бросалась в глаза. Природный русак, сразу видно!
Тогда, вечером, на набережной Лувра, лицо «русака» казалось зловещим – сейчас оно было самым обыкновенным, довольно добродушным, только раскраснелось от каминного жара. Очень возможно, мужчина был упомянутым Инной Грабовым.
В дверях появилась тоненькая женщина с подносом в руках. «Русак» поспешно принял поднос из ее рук и принялся сгружать с него новые и новые тарелки на и без того тесно заставленный стол. Против воли глаза Дмитрия скользнули к ним, к тарелкам… Там было все, чего он давно не видел на своем столе ни в будни, ни даже в праздники, и Дмитрий шумно сглотнул. Но за эмигрантские годы он уже научился усилием воли изгонять мысли о еде, иначе они могли бы и с ума свести, поэтому он отвел, нет, отдернул глаза от стола и оглядел вошедшую женщину. И даже присвистнул тихонько, когда узнал Ренату.
Ого, сейчас она выглядела совсем иначе, чем там, в бистро! Ни следа печали, подавленности, страха. Молодая, очень красивая, совершенно уверенная в себе женщина. Беззаботная, беспечальная, радостно хохочущая – теперь можно было поверить в слова Мариньяна! Прекрасно, очень элегантно одетая. Какой там мешковатый серый костюм? Платье – алое, словно роза «Мари Дюваль», – идеально облегало идеальную фигуру. Рената только на первый взгляд казалась худышкой – на самом деле она обладала великолепными формами. Черные глаза, прекрасные вьющиеся волосы, белоснежные, сияющие в улыбке зубы… На каждом обращенном к ней лице вспыхивала ответная улыбка, что не слишком удивило Дмитрия – он сам безотчетно заулыбался, глядя на красавицу. Но отвечали ей
И тут Дмитрий обнаружил, что женщины очень похожи. Тот же разрез глаз – томный, немножко голубиный, – те же яркие губы, и даже волосы у Инны – наверное, подкрашенные, все-таки ей явно за сорок, изрядно за сорок! – вились точно такими же крупными волнами и так же лоснились, как у Ренаты. Разница была лишь в чертах: у Ренаты они были несколько мягче, а Инна напоминала хищную кошку – красивую, пресыщенную, усталую, но все же опасную (сходство усиливал наброшенный на плечи серебристый песец). И при этом Инна чертами лица удивительнейшим образом напоминала «Неизвестную» Крамского. Вот только платье на ней было не черное, а лиловое, которое туго обтягивало пышный торс.
На платье Дмитрий и уставился расширенными глазами. На мгновение почудилось, будто он перенесся ровно на двадцать лет назад, в зиму семнадцатого года, и находится сейчас не в саду какой-то медонской виллы, а в холодной, выстуженной офицерской палате петроградского госпиталя, и ослепительно красивая, роскошно одетая молодая дама (фиолетовое платье облегало ее прекрасную фигуру, как перчатка!) с издевкой говорит ему: «Имени моего вы помнить не можете, ибо мы не были знакомы. Меня зовут Инна Фламандская. Разумеется, это псевдоним – и литературный (я поэтесса), и партийный. Настоящего моего имени вам знать не нужно…»
– Да ну, – пробормотал Дмитрий. – Не может быть!
«Меня зовут Инна Фламандская…» «Здра-стуй-те, шер Инна€…»
– Это она! – выдохнул Дмитрий. – Она самая. А Рената ее дочь, потому они так удивительно похожи. Ну и чудеса, ну и совпадения!
Раньше Инна работала на большевиков. Дмитрий отлично помнил, что впервые увидел ее в энском кафе «Попугай!», где она помогала не то большевику, не то эсеру Иванову брать его за горло. И они взяли-таки!
Однако не странно ли, что дама, имеющая, судя по всему, высокие заслуги перед нынешней русской властью, прозябает сейчас в эмиграции?
Пардон, пардон… А кто здесь говорит о прозябании? Жизнь на прекрасной вилле, изобильное застолье, нарядные туалеты дам, радостные улыбки, которые Инна и Рената расточают мужчинам… О нет, какое там прозябание! Инна держится как хозяйка. Очевидно, нарядная вилла принадлежит ей и ее дочери Ренате. Значит, об Инне так презрительно отзывался Сергей: «Эмигрантка, совершенно никчемная особа»? Что-то не похоже, судя по той почтительности, с какой обращаются к ней мужчины. Полное впечатление, что мать и дочь ими просто-напросто командуют, а те беспрекословно подчиняются. И это не та покорность, которую вызывает в мужчинах женская красота, – это угодливость нижестоящих перед вышестоящими… Стоит только взглянуть, как предупредительно приподнялся с кресла неказистый француз, видимо, тот самый Роже…
Ба… знакомые все лица… да ведь Роже – флорист с улицы Дебюсси! Теперь понятно, кому принадлежал серый «Опель». Ну что ж, оказывается, парижские флористы живут очень даже недурно, отнюдь не бедствуют. А магазинчик-то какой хиленький, просто смотреть жалко. Возможно, конечно, у него не просто магазин, а прикрытие… Чего? Ну, наверное, какой-нибудь деятельности «Общества возвращения на родину». Определенно, Инна и ее дочь – ведущие персоны в организации, и зачем столь уничижительно врал Сергей – непонятно.