Жюльетта
Шрифт:
– Вы совершенно правы, и я готов доказать вам это сию же минуту, – сказал маркиз. Он и в самом деле был возбужден до крайности и увел Жюльетту в соседнюю комнату, где они оставались достаточно долго, чтобы вдоволь вкусить все самые сладкие радости необузданного порока.
– Со своей стороны, – сказал шевалье, оставшийся после их ухода наедине с Жюстиной, – я должен признать, что пока ещё не готов сбросить балласт. Но неважно, поди сюда, дитя моё, стань на колени и пососи меня; только будь добра сначала показать мне твой задик, потому что твои передние прелести интересуют меня меньше. Вот так, очень хорошо, – добавил он, разглядывая Жюстину,
И шевалье, чувствуя себя на седьмом небе от неописуемого удовольствия, был уже близок к тому, чтобы отдаться изысканно-сладостным ощущениям вызванного таким путем оргазма, когда вернувшийся вместе с Жюльеттой маркиз начал умолять её вновь разматывать нить своих воспоминаний, и его приятелю пришлось подавить в себе стремительно приближавшийся пароксизм страсти.
Когда присутствующие успокоились, и все внимание вновь обратилось на мадам де Лорсанж, она продолжила свою историю и рассказала следующее.
В доме мадам Дювержье жили шестеро женщин, но одним мановением руки она могла вызвать на подмогу ещё сотни три; два подтянутых лакея почти двухметрового роста с гигантскими, как у Геркулеса, членами и два юных грума [Молодой слуга.], четырнадцати и пятнадцати лет, оба неземной красоты, были всегда к услугам развратников, которые любили смешение полов или предпочитали античные гомосексуальные забавы женскому обществу. На тот случай, если этого ограниченного мужского контингента окажется недостаточно, Дювержье могла усилить его за счет резерва из более чем восьмидесяти человек, которые жили вне заведения и которые, в любой час дня и ночи, были готовы предоставить себя в полное распоряжение клиентов.
Дом мадам Дювержье был хитроумно устроенным и уютным местом. Он располагался во внутреннем дворе, был окружен садом и имел два выхода с каждой стороны, так что свидания проходили в условиях абсолютной секретности, которую не могла бы обеспечить никакая иная планировка. Внутри дома обстановка отличалась изысканностью, будуары навевали сладострастие, повар был мастером своего дела, вина были высшего качества, а девочки очаровательны. Естественно, пользование этими выдающимися преимуществами было сопряжено с расходами. Ничто в Париже не стоило так дорого, как ночной раут в этом восхитительном месте: Дювержье никогда не требовала меньше десяти луидоров за самое элементарное рандеву «тет-а-тет». Не имея никаких моральных и религиозных принципов, пользуясь неизменным и могучим покровительством полиции, первая сводница самых высокопоставленных лиц королевства, мадам Дювержье, которая ничего и никого не боялась в этом мире, была законодательницей мод в своей области: она делала невероятные открытия, специализировалась на таких вещах, на которые до сих пор никто из её профессии не осмеливался и которые заставили бы содрогнуться саму Природу, не говоря уже о человечестве.
В течение шести недель подряд эта ловкая мошенница сумела продать мою девственность более, чем пятидесяти покупателям, и каждый вечер, используя помаду, во многом напоминавшую мазь мадам Дельбены, она тщательно стирала следы разрушений, причиненных мне безжалостной и безудержной страстью тех, в чьи руки отдавала меня её жадность. А поскольку у всех, без исключения, любителей первых роз была тяжелая рука и бычий темперамент под стать соответствующей величины члену, я избавлю вас от многих
Требовательная похоть этого либертена откликалась лишь на самые нищенские одежды, и я пришла к нему, одетая как бездомная уличная девчонка. Пройдя многочисленные роскошные апартаменты, я оказалась в увешанной зеркалами комнате, где меня ожидал герцог вместе со своим камердинером, высоким юношей лет восемнадцати с красивым и удивительно интересным лицом. Я вошла в роль, которую мне предстояло сыграть, и удачно ответила на все вопросы этой грязной скотины. Я стояла перед ним, а он восседал на диване и поглаживал член своего лакея. Потом герцог заговорил со мной.
– Правда ли, что ты находишься в самом плачевном положении и что пришла сюда с единственной целью и надеждой заработать кое-что, чтобы хоть как-то свести концы с концами?
– Да, господин, как правда и то, что уже три дня ни я, ни моя матушка ничего не ели.
– Ого! Это ещё лучше! – сказал герцог и положил руку своего прислужника на свои чресла. – Это очень важно. Я безмерно рад, что твои дела обстоят именно так. Значит, тебя продает твоя мать?
– Увы, да.
– Великолепно! Гм… а у тебя есть сестры?
– Одна, мой господин.
– Как же получилось, что она не пришла с тобой?
– Она ушла из дома, её выгнала нищета, и мы не знаем, что с ней стало,
– Ах, ты, лопни мои глаза! Её же надо отыскать! Как ты думаешь, где она может быть? Кстати, сколько ей лет?
– Тринадцать.
– Тринадцать! Потрясающе, потрясающе! Какого же черта, зная мои вкусы – а они, клянусь Богом, должны их знать! – какого же дьявола они скрывают от меня такое чудное создание?
– Но никто не знает, где она, мой господин.
– Тринадцать лет! Потрясающе! Ну ладно, я её разыщу. В любом случае я найду её. А ну-ка, Любен, сними с неё одежду и приступим к проверке.
Пока выполнялся его приказ, герцог, продолжая дело, начатое его ганимедом, [Молодой наперсник, помощник.] с довольным видом яростно трепал темный дряблый орган, настолько крохотный, что его почти не было видно. Когда я обнажилась, Любен осмотрел меня с величайшим вниманием, – потом доложил хозяину, что все в самом отменном состоянии.
– Покажи другую сторону, – приказал герцог. И Любен, положив меня на кушетку, раздвинул мне ноги; не знаю, действительно ли он убедился в отсутствии признаков предыдущего вторжения или удовлетворился искусным камуфляжем, но, как бы то ни было, Любен уверил герцога, что и в этой части тела нет никаких подозрительных повреждений.
– А с другой стороны? – пробормотал Стерн, раздвигая мои ягодицы и пальцем ощупывая задний проход.
– Нет, господин мой, ничего подозрительного.
– Хорошо, – удовлетворился распутный аристократ, приподнимая меня и усаживая себе на колени, – но видишь ли, дитя моё, я не способен сделать это дело самостоятельно. Пощупай эту штуку. Мягкая, да? Как тряпка, не правда ли? Будь ты самой что ни на есть настоящей Венерой, ты не смогла бы сделать его тверже. А теперь полюбуйся этим великолепным орудием, – продолжал он, заставив меня взять в руки внушительный член своего камердинера. – Этот не сравнимый ни с чем орган лишит тебя невинности гораздо лучше, чем мой. Ты не против? Тогда прими позу, а я буду тебе помогать. Хоть я и не в силах сам сделать что-нибудь путное, я обожаю наблюдать, как это делают другие.