Живи!
Шрифт:
— Надо найти работу, — решил он. — Для начала — работу…
Дни тянулись и тянулись. Войцех незаметно влился в общий ритм городской жизни; сначала его потуги помочь всем и каждому воспринимали недоверчиво, а то и враждебно, затем перестали обращать внимание. Он работал каменщиком, разнорабочим, шахтером, мойщиком посуды в забегаловке с липкими столами и гордой вывеской «Кафе». Забегаловка оказалась полезным местом: народ тут бывал разный и языками трепал почем зря. Сплетни так и летали от столика к столику.
Войцех узнал, что Филипп погиб в тюрьме.
Войцех зациклился на том, что Марийка умрет, как и Филипп, ведь они-иные погибли. И теперь девушка носит отпечаток смерти, тень, упавшую из будущего в прошлое. Никто, никто не сможет помочь ей, кроме брата. Поэтому Войцех решил найти Марийку и помирить с Владом. Он специально устроился почтальоном: больше шансов отыскать их, законный повод расспрашивать. С холщовой сумкой на плече ходил по домам и учреждениям, разносил газеты и письма; интересовался невзначай о судьбе Марийки, по крохам собирая нужную информацию. Люди радовались его приходу, и Войцех улыбался, глядя в счастливые лица, но тут же мрачнел, вспоминая, что именно из-за него мир постигло бедствие.
Жил он в мансарде старинного кирпичного дома, вечера проводил в одиночестве, глядя на засыпающий город; если удавалось раздобыть книгу — читал. Их оставалось немного: в дни смуты горели целые библиотеки. Да и не до книг сейчас было — жизнь с ног на голову перевернулась, уцелеть бы, детей уберечь. Какие там книги. Но для Войцеха, бессильного в своем желании помочь, чтение стало единственной отдушиной.
Ни Марийку, ни Влада он так и не отыскал…
Войцех ждал. Он всё ждал и ждал, и думал, когда закончится это ожидание, боясь иногда, что не дождется. Участились приступы, которые случались и раньше: Войцех впадал в беспамятство и зачастую обнаруживал себя в незнакомых местах, но совершенно не помнил, как и для чего приходил туда. С трудом добираясь домой, он с ужасом понимал — любая из прогулок могла кончиться плачевно.
Но он ждал. Их. Хронавтов-спасателей.
И дождался.
Они пришли перед рассветом, в серебряной дымке. Трое. Лица молодые, незнакомые — должно быть, новое поколение. Господи, сколько ж там лет прошло?
— Скажите… это бедствие… оно из-за нас? — первым делом спросил Войцех.
Аварийщики переглянулись.
— Отвечайте!
— Нет.
— Я вам не верю.
— Войцех, возьмите себя в руки, — сказал командир группы. — Вы устали, понимаю. Жить здесь, среди чужих людей… в такой обстановке… Собирайтесь. Дома вы быстро встанете на ноги. НИИ окажет вам посильную помощь и направит в санаторий. Пройдете курс реабилитации, отдохнете как следует, получите новое задание. Вы же профессионал!
— Из-за нас… — прошептал Войцех и уронил голову на грудь. Слезы потекли сами.
— Войцех, у нас мало времени. Старт
— Я не вернусь… Но… вы кое-что можете сделать для меня. — Перед глазами его возник образ Марийки. — Прошу вас. — Войцех упрямо взглянул на спасателей.
Командир вопросительно поднял бровь, и Войцех заговорил, торопливо, сбивчиво. Наконец-то он поможет кому-то. Пусть не всем, лишь некоторым. Пусть…
— Хорошо, — кивнул аварийщик. — Попробуем.
Они вышли и вернулись через полчаса… но с трехдневной щетиной на подбородках.
— Мы нашли ее, — сказали хронавты.
Марийка жила в заброшенном и пустом доме. Огромный, он подавлял своим величием и мрачной, увядающей красотой. Войцех не запомнил, как спасатели перебросили его сюда, не спросил, как умудрились разыскать девушку. Всё затерялось в чувствах и эмоциях…
Увидев Марийку, Войцех засиял от счастья и побежал к ней, но вдруг остановился: сердце чуяло недоброе. Да, сердце не врало — Марийка была плоха, вела себя как лунатик, не осознающий ничего вокруг: она бродила по комнатам, пыльным и унылым, по длинным коридорам и лестницам дома-замка. Касалась картин на стенах, вела рукой по перилам, безучастно глядела в окно и никого не замечала.
У дома ждали хронавты. А Войцех, что он мог? Как растормошить, разбудить, достучаться до душевнобольной?
— Марийка…
Она не реагировала на голос. Ей нужна была помощь, но не Войцеха, а совсем другого человека, и, прислушавшись к бессвязным речам, он понял — кого. Брата. Марийка всё время повторяла имя Влада. Войцех заставил девушку присесть за стол, сунул в руки лист бумаги и ручку.
— Ты должна написать письмо. Чтобы Влад пришел и помог тебе. Понимаешь? Пиши.
Она долго смотрела сквозь него, катая между большим и указательным пальцами шариковую ручку.
А потом стала писать…
— Вы приняли решение? — спросил командир, когда Войцех вышел наружу.
— Я не полечу.
— Одумайтесь, Войцех. Разве вы не хотите вернуться? Мы что, зря тратили силы? Вам требуется лечение, черт бы вас подрал!
— Нет.
— Но почему?!
— Вам не понять, — горько усмехнулся Войцех.
— Что ж… Чем еще мы можем вам помочь? Мы могли бы передать весточку родным, друзьям. Ваше письмо…
— Оно не мое. Его нужно доставить одному человеку. Здесь, в этом мире. Вы поможете?
— Нет. Мы и так потратили много ресурсов на поиски этой женщины. Извините, но…
— Ничего страшного. Я отыщу Влада сам.
Дни шли, городок оживал; Войцех путешествовал по стране, заглядывая в Кашины Холмы лишь изредка. Он разносил письма и ждал встречи с Владом. Тот постоянно ускользал от Войцеха, иной раз они расходились по времени на часы и минуты. Но Войцех не унывал, хотя и потерял счет дням. Они будто смывались в трясину забвения, но другие, словно в противовес, запоминались особенно четко. Как тот день, когда он наконец-то отыскал Влада в Миргороде — тот сидел в маленьком баре и пил вишневую настойку. На этом везение почтальона закончилось: мгновением позже, как он передал письмо, случился хроносдвиг, и Войцех исчез, пропал из реальности.