Чтение онлайн

За врачом, посовещавшись, отрядили юриста Зольтана. Вскоре, как нельзя кстати, объявился Хасан с тощей картонной папкой, в которой лежало с десяток машинописных листочков — вся информация, какая нашлась о предполагаемых сообщниках Влада Роста.

— Негусто, — выразил неудовольствие Алекс, наскоро просмотрев бумаги. — Ладно, всё лучше, чем ничего. Честь имею, господа. — Он приподнял шляпу. — Отправляюсь ловить беглого доктора. Да, — обернулся от двери, — разошлите приметы целителя и пособников по городам. В деревни и села, с какими есть связь, тоже отправьте. И поскорее.

Едва он вышел за порог, под сводами управления раздался слитный

вздох облегчения — члены муниципалитета, не таясь, утирали взмокшие лбы платочками и, вяло переругиваясь, решали, как в дальнейшем обезопасить себя от таких неудобных гостей. Приставу влетело по первое число — за то, что не предупредил; в самый разгар нагоняя вернулся юрисконсульт с врачом. Врач без промедления взялся за осмотр казначея Жиховца, пока секретарь Пунш обсуждала с остальными причину навязчивой до маниакальности идеи охотника о поимке Влада Роста. Причина была непонятна, один только подписанный в Миргороде ордер чего стоил — охотники и так могли судить арестованных по подозрению в целительстве и тут же приводить приговор в исполнение, что, конечно, сильно напоминало небезызвестный суд Линча. На самом деле ордер как таковой им вовсе не требовался, но он придавал действиям охотников некий ореол законности, и они могли прикрыться казенной бумажкой в том случае, если бы грубая сила оказалась бесполезной. В конце концов «отцы города» сошлись на том, что это — личное. Видно, когда-то давно или, наоборот, сравнительно недавно, доктор Влад в чем-то подставил Алекса, крайне насолил ему, перейдя дорогу во всех возможных смыслах.

Тем временем внизу, на заросшей крапивой поляне, возницы обеих бричек разворачивали лошадей, а охотники, сидящие в повозках, весело гоготали, слушая рассказ Алекса о трусливых нравах обывателей-управленцев.

— Куда теперь? — спросил кто-то старшего.

— Хорошая дорога тут одна, — раздумчиво ответил Алекс. — Они удирали на лошади, значит, наверняка двигались по дороге, стараясь выиграть время. Жилых поселков или деревень рядом нет, все местные давно переселились в этот обезьяний город. Дальше к северу, километров через пятьдесят, идут заселенные районы. Для начала поедем туда, расспросим, что и как. — Он подал возницам знак трогаться.

— Хей-хо! — Дед Прохазка ловко огрел вожжами круп чалой лошадки, и брички с охотниками поехали назад, всё так же петляя между деревьями, а выбравшись из леса, понеслись прочь от Лайф-сити.

Мы сидим у крутого обрыва и любуемся закатом, простершимся над горизонтом огненно-красной полосой. Закат, как обычно говорится в книгах классиков, «пламенеет», и я полностью согласен с классиками. Черные деревья у далекой стены леса царапают пухлые бока светила; из раны, испачкав четверть неба, струится «кровь». Сзади подкрадывается темнота. Ирка прислонилась спиной к переломленному пополам дубу; его корни, похожие на дождевых червей, проткнув землю, выпирают из отвесной стены под нами. Внизу течет река, и вода звонко бьется о камни, взвихриваясь пенными бурунчиками. Позади — тоже лес, в траве стрекочут кузнечики, сонно чирикают птицы; на опушке заливается соловей. Мы сидим на большом камне, поросшем зелено-синим мхом, слушаем соловьиное пение и качаем ногами: ждем, когда вернется из разведки Лютич.

— А я писателем в детстве хотел стать, Ирка, — рассказываю о своей жизни. — А до этого — режиссером или там сценаристом, я кинофильмами увлекался. Представляешь?

— Правда,

что ли? — Она с любопытством косится на меня. В руках у Ирки большой кусок черствого ржаного хлеба; крошки падают на джинсы, она аккуратно подбирает их и кладет в рот. У меня слюнки текут, когда смотрю на хлеб, но я терплю: в конце концов, я — мужчина. Из еды у нас больше ничего нет, поэтому Лютич отправился в ближайшую деревню за припасами и — попутно — за новостями.

— Ну да.

— А почему не стал?

— Э-э… игра началась.

Она смеется, не замечая моей запинки. Да чего уж там — моего вранья. Не буду же я объяснять ей, девчонке, почему не стал писателем.

— Так наоборот, такой шанс! Кем ты был до игры? Обычным человеком, ничего не знал, ни о чем не заботился. А тут такое! Сразу небось понял, что к чему в мире, смерть увидел… говорят, лучшие писатели те, кто войну пережил, ну, или там лишения какие-нибудь. Например, Хемингуэй. Я его, правда, не читала, мне Лютич рассказывал.

Я задумываюсь. Ее мысли насчет смерти и лишений удивительным образом резонируют с моими снами. Особыми снами. Гнетущими, давящими. В них мне является… не помню — кто. Не хочу вспоминать. Достаточно того, что слова из снов каленым железом врезаются в мозг, остаются там навсегда.

— Ты знаешь, Ирка, — осторожно подбираю слова, — что-то подобное я уже слышал. Чтобы стать хорошим писателем, надо узнать, что такое жизнь и что такое смерть. Иначе — твори на потребу толпе. Масса превознесет тебя, но потом, а это когда-нибудь обязательно случится, шваркнет с размаха об землю. Кто-то мне такое говорил, только давно это было.

— Ну так! — веселится Ирка, откусывая от ломтя. — Я умная, глупого тебе не скажу. Внимай мне!

— Ирка-носопырка, — дразнюсь, уходя от скользкой темы. — Вот придем в Беличи, вспомню, что там произошло, и тогда…

— Ну что тогда? Что? — Она показывает язык.

— Тогда и посмотрим.

— Ты в самом деле ничего не помнишь? — спрашивает она, помолчав.

— Кое-что помню: тебя помню, Лютича… Остальное как в тумане. Помню, ты над сыном Радека издевалась, когда мы его за воровством поймали.

Ирка отворачивается с хлебом во рту.

— Бахлмлбл…

— Чего?

— Говорю: так надо было! Всё Лютич ведь придумал — и «колдунами» предложил стать, и твою маскировку обеспечил…

М-да. Вот оно как.

— Странно, да? — высказывает мою непроизнесенную мысль Ирка. — С виду деревенский увалень, простак, а хитрющий — сама, бывает, не пойму, что у него на уме. А книжек сколько прочел! Наверное, сто. Или даже тысячу.

— А «сеансы» наши?

— Они настоящие, — подтверждает Ирка. — Всё от Лютича! Он мне кулон дал особенный… — Девушка засовывает руку под воротник маечки и вытаскивает цепочку со знакомым красным камешком в серебряной оправе. — Вот. Помогает сосредоточиться. И уводить… понимаешь?

— Нет.

— Ну, уводить. Я ухожу сама и тебя увожу, мы что-то ищем… ну… как в киселе или вате, вроде и наш мир, но всё расплывчато, будто во сне, понимаешь? — Ее лицо раскраснелось, Ирка пытается найти точную формулировку, но слов явно не хватает.

— Кажется, понимаю, — говорю, чтоб успокоить ее. Девчонка облегченно вздыхает и рассказывает дальше. И вот уже мы сидим и болтаем просто так. Ни о чем.

— Я аниме люблю, — признается Иринка. — Вернее любила. В японских мультиках чувства, они… преувеличенные, что ли? Невзаправдашние. Сильнее, чем в настоящей жизни. Больше. Ярче. Но всё равно здорово.