Жертва
Шрифт:
— Новотор, переведите, — обратился к толмачу Рукосил, — судьи просят княжича повернуться к стене лицом.
Заметно поскучневший старик что-то заболботал, с бесполезным уже рвением юноша дернулся было к стене… Глупо!
— Но Юлий! Ах, Юлий, Юлька! — воскликнула Золотинка с болью. Даже слез не было, не способна она была плакать, брошенная так быстро от первой робости к самонадеянности, к ликованию и сразу — беспредельная пропасть поражения.
Лицо ее горело и губы были сухи.
Юлий отвернулся, кинув отчаянный взгляд, словно боялся он выдать девушку, верного товарища по помойным тайнам. Словно боялся
Золотинку увели и заперли в темном кухонном чулане.
Никто Золотинку не охранял. Повар, главный, по видимости, — если только объем брюха находился во взаимосвязи с весом и значением этого человека на кухне, имел ключ и раз пять-шесть в течение дня отвлекался от кастрюль, чтобы отомкнуть чулан. Тогда влетала какая-нибудь некормленая служаночка с чахлой грудью и огромным чепцом на голове, пугливо и жадно зыркнув на узницу, которая глядела на нее немигающими глазами, хватала раскеп — большую железную вилку, какой рыбу жарят, сковороды, горшок, плошки целыми стопами и бежала.
Вечером Золотинку навестил подьячий. Он и принес весть, что наблюдатели учинили незадачливой лекарке наказание — позорный столб. Верно, если б то были настоящие судьи, как предполагала первоначально Золотинка, а не наблюдатели, можно было бы ожидать чего и похуже. Умудренный жизнью подьячий и самый столб этот, и соединенный с ним позор ставил ни во что. И отечески разъяснил девушке, что главное неудобство для нее будет не позор вовсе, как может показаться со стороны, а естественные человеческие надобности — утробные потребы. Хорошо бы не есть, да и не пить тоже, потому что стоять придется от зари до зари весь долгий день без всякого послабления. Стоять или висеть на цепях, когда дурно станет, — это уж как придется.
Больше подьячему нечем было Золотинку утешить, и он ушел, вздохнувши на прощание.
Щадящий довольно-таки приговор после всего, что Золотинка там учудила, наводил на мысль о дружеской руке, которая отвела от несчастной лекарки жестокость телесных наказаний. Да и подьячий вздыхал настолько многозначительно, что впору было думать, будто добродушный толстяк сговорился с княжичем, который, конечно же, сам, от собственного лица, не может выказать сочувствия или подать помощь. И, может быть, размышляла Золотинка далее — чем же ей было заниматься в темном чулане, как не размышлять? — может статься, Юлий притворно уступил сейчас Рукосилу, чтобы не усугубить Золотинкино положение еще больше. Нужно же и боярину дать удовлетворение после тех поносных речей, которыми разразилась ни с того, ни с сего Золотинка. Нужно иной раз и уступить, — думала она мудро.
Не без смущения, однако, возвращалась Золотинка к своему пламенному пророчеству. Нет, ей и в голову не приходило отказаться от собственных слов, раз уж они сказались. Перебирая в памяти свои жгучие речи, Золотинка и сама подпадала под обаяние прежней страсти. Оставалась, однако, недоумевать, откуда эта страсть взялась. И Золотинка недоумевала.
Она вставала и принималась ходить между полками, натыкаясь в полумраке на углы, и, совсем уж рассерженная на себя и на других, разгоняла скребущихся в подполье крыс. Свирепый окрик без единого звука — и хвостатые твари кидались в рассыпную по норам и перелазам.
На рассвете утомленную — она не ела уж почти сутки, едва лишь
Первые зрители Золотинки были крючники, весь тот оборванный люд, что поднимается до зари. Они зевали и ежились от утреннего холода. Кто-то спросил миролюбиво, что это значит, что написано на доске? Золотинка сказала.
— Это как? — продолжал мужичок не понимать.
— Это значит, она назвались чужим именем, — пояснили из толпы.
— Каким?
— Золотинкою, — хмыкнул кто-то. Золотинку тут достаточно знали, так что ничего, кроме смеха, такое объяснение не могло вызвать. Но и другого как будто бы не имелось.
Несколько разочарованный крючник тронул небритый подбородок, не спеша обтер свои широкие разбитые лапы о живот… и ничего не сказал. Оно ведь, и в самом деле, если по совести, трудно было рассчитывать на большую ясность от такой коротенькой надписи, что уместилась на дощечке.
Девушка помалкивала, опустив очи.
Четверть часа спустя толстый подьячий и стражники привели еще одного осужденного. Это был чернобородый носатый чужеземец; тот самый, с кораблем на голове, что попался однажды Золотинке на глаза в земстве. Он и на этот раз не расстался со шляпой, высокие нос и корма которой наводили на мысль об мореходных качествах головного убора. Тонкий большой рот осужденного надменно кривился, когда, расправив плечи, он стал к столбу, позволив палачу опутывать себя цепью и вязать. В заключение не миновала его все та же дощечка с надписью «самозванец» — судьи-наблюдатели выражений не выбирали.
Появление второго самозванца вызвало в порядочной уже толпе оживление. Кудрявый чужак — борода и бьющие из-под шапки волосы его вились мелкими жесткими колечками — не вызывал того похожего на жалость смущения, какое пробуждала в сердцах застывшая у столба девушка. Записные остряки мало-помалу начинали прощупывать чужака двусмысленными и совсем уж не двусмысленными шуточками. Нижняя губа осужденного выпятилась, он смотрел куда-то далеко-далеко, за пределы сущего… и повернулся к соседке.
— Будет жарко, — сказал он вдруг, словно очнувшись.
— Лучше бы дождь, — вынуждена была поддержать разговор Золотинка.
— Хорошо, когда дождь, а потом солнце, — доброжелательно заметил иностранец. Он приметно коверкал речь.
— Да, это хорошо, — согласилась Золотинка.
— Цепь вам нигде не давит?
— Благодарю вас.
Замолчали. От утренней свежести Золотинку бил жестокий озноб. Едва слышно позванивали цепи и на чернявом иностранце. Толпа редела и снова прибывала больше прежнего. Заполнялись торговые ряды, слышались выкрики лавочников, мычание быков, блеяние, ржание. Не становилось тише и здесь, возле позорных столбов у колодца. Взошедшее за левым плечом солнце скользнуло по морю — сразу, от края до края; в развале крыш обнажился чистый голубой окоем, разомкнутый там и здесь шпилями и башнями.