Жернова
Шрифт:
По неизвестной причине старую женщину не прогоняли из Девичьих садов. Почему? — недоумевала Айлин, — наверняка это самая настоящая урхуд, и в Лааре жрецы Непорочных давно бы раскрыли ее гнилой опасный дар. Айлин стало немного боязно. Да нет, ей стало по-настоящему страшно. Спина будто одеревенела — она с трудом обернулась и застыла. В темном дверном проеме старой лачуги, сложенной из дикого камня, стояла горбатая фигура в просторном черном тряпье… стояла неподвижно и сверлила ее затянутыми бельмами глазами. А на плече у ней курлыкала сверкающая перьями птичка.
Пытаясь взять себя в руки и не трястись, Айлин
— Поди сюда, — проскрипела Гримхильда, поманив к себе девушку кривым морщинистым пальцем, и птичка, вспорхнув с ее плеча, скрылась в темном проеме лачуги. Будто завороженная, Айлин направилась к низкому входу. Возле тяжелой разбухшей двери стояла щербатая миска с молоком и кусочками хлеба, — для кота? Но за все время пребывания в цитадели она не видела ни одной кошки, не то, что в Бхаддуаре, где эти пушистые мурчащие существа пользовались особой любовью и почитанием за неутомимую борьбу с крысами.
Переступив высокий порог, Айлин затаила дыхание, ожидая затхлого душка влажной плесени, дряхлости и нечистот, но ее встретил горьковато-свежий аромат диких трав, пучки которых сушились под низкими потолочными балками. И от самой урхуд, как продолжала про себя называть Айлин странную бабку, терпко пахло растертыми в пальцах листьями.
Повинуясь жесту Гримхильды, она села на высокий тяжелый табурет, чуть дрожа страха, любопытства и предвкушения открытия чего-то запретного и доселе неведомого. Пусть она не урхуд, подумалось Айлин, но уж димед — это точно, — обычному незрячему человеку не под силу двигаться столь уверенно, не спотыкаясь, не теряя направление, и даже не опираясь на палку.
На потемневшем от времени столе, прямо перед гостьей старуха разложила по кругу странные предметы — два огарка свечи, разноцветные бусины, невзрачный камушек с дыркой, белесые корешки, птичьи перья, стершуюся монету, соцветия медвяной таволги. Ухватив с земляного пола горсть песка, насыпала его с краю стола. Потом, что-то бормоча, долго рылась среди пыльных бутылей, ни одну не уронив и не разбив. Из широкой банки Гримхильда выудила большую пупырчато-бурую лягушку и посадила ее в середку «круга». Айлин сжала губы, — ей совсем не нравилась противная склизкая жаба, которая смирно сидела в центре стола, дышала, раздувая бледное пузо, и, похоже, не собиралась никуда упрыгивать.
Лягушка эта, ну прямо как я, — мимолетно подумалось Айлин, — сидит, дура, не шевелится, вместо того чтобы мчаться отсюда со всех лап… Как я…
С худой морщинистой шеи старуха сняла простую цепочку, прячущуюся в глубине ее лохмотьев, и покачала перед лицом девушки сверкающим в полутьме темно-красным камнем, оплетенным железной проволокой, грубость которой лишь подчеркивала его сияющую красоту. — Кровь Змеиных гор, — просипела бабка. Айлин на миг показалось, что в затянутых белесой пленкой глазах урхуд отразились алые вспышки самоцвета, облитого дрожащим светом оплывающей свечи. Драгоценный камень занял скромное место между высохшей когтистой лапкой ящерки и кучкой мышиных фекалий. Взяв свечу, Гримхильда
Издав утробный рев, от которого Айлин чуть не свалилась с табурета, жаба стала послушно прыгать по кругу на столе. На миг она останавливалась у разложенных гадалкой предметов и протяжно ревела. Когда лягушка, наконец, уселась на свое место в центре круга, старуха покачала трясущейся головой и уставилась на девушку слепыми глазами. — Не видать почти ничего… Все окрест тебя кручено-верчено да пеленой затянуто…
Раскачиваясь всем телом взад-вперед, старуха монотонно забубнила:
— То ли жизнь, то ли смерть,
— То ли тьма, то ли свет,
— Чужая мать, чужой отец,
— Чужой муж, пустое чрево…
— Полетишь птицей, поползешь червем…
— Враг страшный в дому обретается…
— Друг верный в крови купается…
Голос старухи стал тише, слова все более неразборчивы, и вот она уже опустила голову, будто заснув, но ее белые глаза не закрылись. Так же внезапно Гримхильда вздрогнула всем телом, и опять вперила слепой взгляд в Айлин.
— Ляж на стол да подыми платье, дева, — приказала бабка, одним взмахом худой руки сметая со стола разложенные на нем предметы. Жаба шлепнулась на пол, и возмущенно рявкнув, тяжело попрыгала за порог.
— Ляж! — повторила старуха, — не бойсь, — старая Хильда тебе обережь нацарапает, — хоть чуть, да охранит, когда нужда придет…
Если бы кто потом спросил прионсу Илайну, почему она послушно и даже без внутреннего ропота выполняла требования урхуд, ей бы не удалось ответить. Но тогда, при колыхании свечей, окруженная запахом огня и диких цветов, ей казалось, что так и должно быть. Она легла на стол и оголила живот, задрав робу и нисколько не стесняясь наготы перед чужой полусумасшедшей старухой.
Узловатыми бурыми, как древесная кора, пальцами, та помяла ей кожу на животе, нашарила в корзинке воронье перо и вдруг резко дунула прямо в лицо Айлин, от чего та на миг зажмурилась. А Гримхильда, устремив слепые глаза в потемневшие потолочные балки, принялась что-то царапать пером вокруг ее пупка, глухо бормоча непонятные слова. Было немножко больно и щекотно, хотя старуха довольно сильно вдавливала кончик пера в кожу. — Чуть кровит, — пробурчала она себе под нос, закончив таинственный ритуал. Отойдя к холодному очагу и ухватив горсть золы, втерла ее поверх кровоточащих ранок.
— Подымайся, дева, — мне вздремнуть пора, — проворчала Хильда, и уже не обращая внимания на гостью, побрела к низкой лежанке возле маленького тусклого окошка. Айлин вскочила, осторожно стряхивая с кожи остатки золы и с удивлением разглядывая грубоватый, но красивый орнамент из незнакомых знаков-букв, двойным кольцом охвативший ямку пупка. Ну и как незрячая умудрилась так точно выполнить рисунок, если не владеет яджу. Без сомнения, старуха — просто сильный димед… Когда Айлин оглянулась на похрапывающую бабку, то невольно остановилась, увидав, что в ее седых спутанных волосах, как в уютном гнездышке устроилась розово-бирюзовая птичка. Осторожно выйдя за порог, Айлин едва не вскрикнула… Из плошки с молоком и размоченным хлебом, которую она чуть не опрокинула, мирно насыщались два огромных ворона, толстый серый кот, уж и три полевые мыши, издавая умиротворяющий писк, карканье, мурчание и шипение…