Жду, надеюсь, люблю...
Шрифт:
Светлана фыркнула. Павел покосился на нее.
— И он ее стишата переписывал из писем в свою тетрадку. Перечитывал. Он-то знал, какие стихи его, какие ее, но никто не подозревал об этом… И что теперь? Книга вышла под его именем. А это самое авторское право? С чем его едят? Вот такая получилась нелепость из-за желания порадовать человека…
Марина улыбнулась:
— Тут я не специалист. Надо обратиться к Володе, моему мужу. Я ему все расскажу. Он в свое время работал с патентами и немало знает по поводу авторского права. Я с ним посоветуюсь.
— Спасибо, — радостно закивал круглой головой Павел.
— А вообще мне кажется, что беда невелика. У книги маленький тираж, в продажу она не пойдет. Вот только перед
— Конечно, — вновь закивал Павел. — Он даже показать ей боится. Хотя можно и не показывать… Все равно стыдно, хотя он ни в чем не виноват.
— Да ты что? Почему не виноват? — наконец вступила в разговор молчаливая Светлана. — Он зачем тетрадку эту свою парням показывал? А уж если показал, дал почитать, то отобрать надо было, не оставлять в чужих руках!
Павел опять кивнул:
— Верно. Но мужики теперь все дружно мучаются после своего сюрприза. Неловко вышло… В общем и целом.
Сели к столу. Павел разлил вино и поднял бокал, внимательно изучая его содержимое на свет. Вдруг отравлено…
— Тост будет такой… Самый главный! Чтобы нашелся ваш сын, Марина Евгеньевна! Как можно скорее. А я как скажу, так и будет!
Светлана сдержанно, но убежденно кивнула. Прямо два китайских болванчика! Марина злобно стиснула в пальцах бокал. Ну до чего же болтлив ее младший сын! Все растрепал соседу! И кто его просил, этого Петьку, носиться по чужим участкам и молоть языком!
— Вы не сердитесь на Петра, — догадался чуткий Павел. — Он просто открытая душа.
Слишком открытая, подумала Марина. Чересчур. Мог бы жить и позакрытее.
— У меня один знакомый служил в Чечне военкором, я вам скажу, — вновь заговорил Павел. — Снимал там и бои, и места зачисток, и досмотр тел убитых боевиков… Вернулся в Москву и отдал пленку в проявку-печать. Когда пришел за фотографиями, приемщица вежливо так попросила его пройти в глубь мастерской: «Тут с вами хотят поговорить…» А там сидел серьезного вида мужик в строгом костюме и при галстуке. Рядом лежал конверт с отпечатанными фотографиями. Незнакомец, конечно, вежливый, но суровый. Спросил у парня, каким образом снимались эти фотографии, как он оказался там и кто поручил ему аппаратом щелкать. Парень все объяснил, рассказал, где работает, что ездил в Чечню по специальному поручению, показал свои документы, удостоверение работника прессы… Мужик все тщательно проверил и только тогда передал ему конверт. И сказал: «Все понял. Извините, но вынужден был проверить. Сами, думаю, понимаете — у вас не обычные фотокарточки. Вы свободны, до свиданья. Успехов в вашей тяжелой работе!» Но уже в другой раз мой знакомец решил печатать фотографии самостоятельно. Оборудовал дома фотолабораторию, а в государственные не отдавал. Просто неохота снова морочиться фээсбэшными проверками, раз уже на одну наткнулся. Это война! Тут осторожность должна быть выше крыши. Многие не соображают…
— А я тоже вам расскажу… — вдруг оживилась Светлана. — Про свою знакомую… Машей ее зовут. У нее сын, единственный, Антон. Ушел в армию в январе девяносто четвертого. Тогда призыв шел круглый год, без перерывов, помните?
Марина не помнила, но на всякий случай кивнула.
— Парень у Маши вырос не такой, как другие. А то нынче модно стало косить от армии. Этот собирался честно служить. Но вот Маша не хотела его отпускать, боялась, словно что-то предчувствовала… Я в эти вещи раньше не верила, думала, ерунда, чушь всякая… А вот теперь, под Машиным влиянием… — Светлана помолчала, пожевала хлеб. — Вначале, как обычно, Антон окончил учебку. И попал в нашу знаменитую Берлинскую дивизию под Курском. Знаете? Марина не знала, но вновь кивнула.
— В октябре приехал в отпуск и почему-то уезжал из дома с трудом. Не лежала у него душа к отъезду. Тоже чувствовала нехорошее. Первого ноября опять отбыл в армию. А в декабре Маша собралась ехать к нему на день рождения. Это был первый
Марина зябко закуталась в шаль. Было жутко, но она заставляла себя слушать.
— Приехала Маша туда утром в воскресенье. Назвала себя, а офицеры глаза прячут… Командир полка объяснил: «Ваш сын в Чечне. Он хороший механик. А что стрелять не больно умеет — не беда». Но это еще впрямь была не настоящая беда. Мария вернулась в Москву из Курска, а зареванная сестра кричит: «Антон в плену!» Позвонила незнакомая женщина. Она забирала сына из плена. И Антон дал ей номер своего телефона и попросил позвонить домой. И провоевал-то всего ничего… Шел январь девяносто пятого.
Марина сжалась, стиснула пальцы, уставилась в пол… Зачем эта странная Светлана рассказывает ей такое?…
— А Маша… Я до сих пор ей удивляюсь… Другие бы мамашки на ее месте зарыдали, забились в истерике, потом начали принимать сильные успокаивающие и ждать вестей неизвестно от кого и откуда… Так ведь, да? А она с помощью Комитета солдатских матерей поехала в Чечню на поиски сына. Билеты купили через Думу. Тогда в Чечню отправлялось много мамашек. Только в составе одной группы, куда попала Маша, их оказалось больше ста. И каждая из них надеялась найти своего парня и привезти его домой. Маша потом рассказывала, что у них оставалась последняя надежда. Но она таяла с каждым днем. Тогда только что разбомбили дворец Дудаева. До этого все пленные находились в подвалах, а где теперь — неизвестно. Как искать? Информации о пленных — никакой, а армия, объяснили матерям, пленными воинами не занимается. Ими ведает ФСК, ныне — ФСБ. Значит, они словно государственные преступники. И матери попавших в плен или пропавших без вести солдат были предоставлены сами себе. Ездили, искали, как могли. Собирали данные и слухи, как умели…
Павел внимательно глянул на Марину и отвернулся. Закурил… Даже не спросил разрешения…
— Две матери из Машиной группы погибли под артобстрелами, одна получила тяжелое ранение и стала инвалидом. — Светлана перевела дыхание. — Приезжими никто не интересовался… Да спасибо еще, что обратно не высылали и давали свободный проезд по Чечне! Хотя, конечно, на блокпостах довольно строго выспрашивали да осматривали, кое-где даже обыскивали — а вдруг оружие везут. И в этом смысле чеченцы неожиданно оказались доброжелательнее. Или, может, доверчивее. На их постах лишь спрашивали: «Кто?» А получив ответ: «Солдатские матери», чеченские караульные пропускали мамашек беспрепятственно, без всяких досмотров и проволочек.
— Да разве людям, простым, обыкновенным, нужны эти войны?! — внезапно перебил Светлану Павел. — Они разве мечтают о мести, не спят от ненависти и злобы?! Они от другого не спят… А таких недоброхотов на земле мало, иначе мы все давно бы передохли! Хуже другое: слишком много равнодушных. Которые надеются на русское авось и думают втихомолку: меня ведь не трогают, ну и ладно! Отсижусь как-нибудь в уголке. И матери далеко не все одинаковы. Верите, нет? Тогда, в первую чеченскую, Дудаев отдавал пленных, и матери могли, собравшись с духом и силами, забрать своих детей. Но многие испугались. Всю правду говорю, какая она есть, от которой прятаться нельзя. И нельзя закрыться от ее жестокости. До сих пор о семистах воинах, бесследно сгинувших во время первой чеченской, неизвестно ничего. Более двухсот исчезло за время второй войны в Чечне.