Зеркала

========== От Дениса до Чейни и Генерала ==========

На сыром кафельном полу, липком от мыльных разводов и занесённой с улицы грязи, старший братик прижимал Дениса к груди. За огромной дырой меж его рёбер, угасая, билось ещё живое, но уже ослабевшее сердце. Оно выталкивало кровь из тела и заливало ею пол в грязной разбитой душевой.

На потолке мигала остывающая лампочка, из крана над их головами капала вода. Старший братик с лёгкой улыбкой на губах тихо шептал, ведя пальцами по щеке Дениса, который смотрел на него с непониманием, но

всё ещё безумно доверчиво, ведь выпускники в стенах Дома — всё. Выпускники и есть сам Дом.

— Ты станешь сильным, ты обязательно станешь сильным, — говорил слабеющий голос.

— Правда? — воскликнул Денис. — Таким же, как ты?

— Может быть, даже сильнее. И тогда мы обязательно будем вместе.

— Но почему ты уходишь сейчас? Почему мы не можем быть вместе сейчас?

Несмышлёный, не принятый Домом, без клички даже. Что этот мальчишка забыл той ночью здесь, известно только стенам да зеркалам, в своей неприкосновенности держащим последнее слово. Парень в Доме без году неделя, это первый на его памяти выпуск, а, значит, надо было объяснять. А не объяснять нельзя — контакторы любых возрастов должны были знать правду.

— Я должен проложить дорогу остальным, — старший братик наклонился вперёд и прикоснулся губами ко лбу мальчика.

— Я расскажу тебе одну тайну. Сохрани её, прошу.

Денис кивнул, отстранился и приготовился слушать.

— Раз в шесть лет зеркала забирают троих, — прошептал старший братик. — А теперь беги спать. И, смотри, не разболтай никому.

Лампочка на потолке продолжала моргать, вода — капать из крана, а кровь всё лилась и лилась на пол, затекая в стыки разбитой плитки. Братик устал, ему надо отдохнуть, думал Денис, возвращаясь в спальню. В Доме свет на этажах работал с перебоями. Было темно, но не страшно. В Доме нечего было бояться — в окнах звёздным светом отражались коридоры, переполненные людьми.

Воспитатели шастали, встревоженные, шарахались от каждого шороха, собирались под светом работающих ламп, точно караулили кого-то. Они схватили Дениса, ударив по нему светом фонариков, прогоняя из коридора шумящие отражения. Принялись кричать, трясти за плечи, стащили с него футболку. Но мальчик только закрывал рот руками и мотал головой из стороны в сторону.

«Нет». Он ничего вам не расскажет.

На шум высунулись ребята из соседних спален. В коридоре появились старшие, встревоженные ожиданием. Почувствовав назревающее волнение, воспитатели тут же увели Дениса, а остальных разогнали по комнатам и заперли. Но нескольких секунд, проведённых в коридоре, старшим оказалось достоточно: известные своей причастностью стены успели донести до воспитанников Дома радостную весть.

Этой ночью в запертой на ремонт душевой врослые найдут выпускника со вскрытой грудной клеткой.

Младшие лежали в своих спальнях тише воды и ждали проверки. В назначенное время, известное всем и каждому, двери в комнату открылись, в проходе появился воспитатель, который пересчитал всех по головам и ушёл, бормоча недовольно себе под нос. Когда его шаги в коридоре стихли, комната вновь погрузилась в мерное сопение несведущих. Денис высунул голову из-под

одеяла и наткнулся на сияющую от нетерпения физиономию Хайда, который нарисовался в нескольких сантиметрах от его лица.

— Я обещал никому не говорить, но тебе расскажу, — шёпотом, чтобы никто не услышал, произнёс Денис. — Раз в шесть лет зеркала забирают троих.

— Это и есть великий секрет Дома? — засомневался Хайд. — Нет. Я верю тебе.

Он кивнул, сияя решительностью, и умчался на свою кровать.

На следующее утро в столовую они шли в сопровождении воспитателей. Всю дорогу Денис ловил на себе взгляды старших и ровесников из второй младшей, которые смотрели на него с завистью и безропотно затыкали свои рты, стоило воспитателю оказаться рядом.

В столовой держалась непривычная этому месту тишина. Она дрожала натянутыми струнами под строгими взглядами надзирателей и стягивалась к столу первой старшей, во главе которой у прохода сидел хозяин Дома.

— Эй, мелкий. Да, ты, без имени. — Его голос, грубый и не терпящий неповиновения, окликнул Дениса, когда тот оказался рядом. Мальчик остановился, а вместе с ним это сделали и остальные, с тревогой, с интересом, с предвкушением не спускающие с хозяина Дома любопытных глаз.

— Ты теперь Чейни. Понял?

— Да! — радостно кивнул теперь уже Чейни. Отовсюду посыпался тихий шелест разлетающихся сплетен.

— Стань сильным, Чейни, — напутственно произнёс выпускник, сидящий по правую руку от хозяина Дома. Его голос был другим, мягким и податливым, и отдавал хитринкой.

— Что вы себе позволяете! — воскликнула воспитательница старшей девчачьей группы, стоящая рядом. Парень, что только что дал новое имя Денису, поднялся из-за стола и плеснул в лицо женщине холодным какао из своего стакана.

Его тяжёлый одинокий смех поминальным словом разнёсся по столовой, а после был подхвачен столами старших — и парней, и девушек, и только после них ликующим перезвоном засмеялись дети.

Брошенные всеми и принятые стенами этого места.

***

О событиях двенадцатилетней давности, о дне, когда он получил своё первое имя, Чейни напомнили шелестящие на тёплом июньском ветру листья невысоких осин. Они росли у самой ограды на внутренней стороне двора, где от калитки к крыльцу вела прямая дорожка разбитого асфальта. Стоя на пороге Дома, Чейни прощался с последним из тех, кто на протяжении этих двенадцати лет разделял с ним тяготы и довольства жизни внутри серых истерзанных временем стен.

Он был всего на каких-то пару месяцев младше, но восемнадцатилетие и выпуск, следующий за ним неизменно, настигли его, как и остальных. За плечами у парня болтался рюкзак с личными вещами, в руках он держал чёрную папку с документами. Из всего выпуска, вышедшего из стен за эти дни, он покидал Дом последним.

Как и было заведено.

— Значит, решил остаться?

Его звали Хайд, лицо его не знало слова «улыбка» и было испещрено шрамами. Но он обнял Чейни и похлопал его по спине так, что у того едва не затрещали кости. Так, что Чейни невольно охнул и долго откашливался, когда Хайд отпустил его. И всё это притом, что сам он был ни на грош не слабее.