Заветы
Шрифт:
Тетки обычно так не орали. Шаги толпой взбежали по лестнице, и кто-то сказал:
– Ой, Пола!
Потом завизжала сирена – на сей раз другая. Я заглянула в коридор – никого – и кинулась к себе в комнату глянуть из окна. Черная машина, красные крылышки и змея, но с длинным золотым треугольником: то есть настоящий врач. Из машины он прямо-таки выпрыгнул, грохнул дверцей и взлетел по ступеням.
Я расслышала, что он говорил: «Вот же говно! Вот же говно! Вот же говно Господне!»
Это опьяняло само по себе.
Родился мальчик – у Полы и Командора Кайла появился здоровый сын. Назвали Марком. А Кайлова умерла.
Когда Жены, и Служанки, и вообще все разошлись, я сидела с Марфами в кухне. Марфы подъедали остатки праздничной трапезы: сэндвичи с обрезанными корками, кекс, настоящий кофе. Меня тоже угощали, но я сказала, что не хочу есть. Они спросили, как мой живот; завтра отпустит, сказали они, а со временем будет не так тяжко, да и привыкаешь. Но я лишилась аппетита не поэтому.
Придется кормилицу нанимать, говорили они: кого-нибудь из Служанок, которые потеряли детей. Или можно детское питание, хотя всем известно, что детское питание хуже. Но крохотулечка выживет.
– Бедняжка, – сказала Цилла. – Столько пережить – и все впустую.
– Зато ребенка спасли, – сказала Вера.
– Либо ее, либо его, – сказала Роза. – Ее же резать пришлось.
– Я пошла спать, – сказала я.
Кайлову из дома еще не увезли. Она лежала у себя в комнате, завернутая в простыню, – это выяснилось, когда я тихонько прокралась к ней по черной лестнице.
Я открыла ей лицо. Матово-белое – в ней, наверное, крови совсем не осталось. Брови светлые, мягкие и тонкие, изогнутые, будто она удивилась. Глаза были открыты, смотрели на меня. Возможно, она видела меня впервые. Я поцеловала ее в лоб.
– Я никогда тебя не забуду, – сказала я ей. – Остальные да, а я обещаю, что нет.
Пафосно, сама знаю: я же тогда была, в общем-то, ребенок. Но, как видите, слово я сдержала: я не забыла ее. Ее, Кайлову, безымянную, похороненную под квадратным камушком, все равно что пустым. Спустя годы я отыскала его на кладбище Служанок.
А когда появилась возможность, я отыскала ее в Родословной из Генеалогического Архива. Я узнала ее изначальное имя. Смысла никакого, я понимаю, – разве только для тех, кто любил ее, кого с нею разлучили. Но для меня это было как найти отпечаток ладони в пещере – знак, послание. Я была. Я существовала. Я была настоящая.
Как ее звали? Еще бы вы не хотели узнать.
Кристал. Так я ее и помню. Помню, что она была Кристал.
Кристал устроили скромные похороны. Мне разрешили прийти: у меня были первые месячные, я официально стала женщиной. Служанкам, которые присутствовали при Рождении, тоже разрешили прийти, и всем нашим домочадцам. Даже Командор Кайл явился – в знак уважения.
Мы спели два гимна – «Вознес смиренных»[28] и «Благословен плод»[29], –
Она сказала, что Служанка Кайлова, наша сестра в служении, принесла величайшую жертву и умерла с честью, явив женскую доблесть, и искупила свое греховное прошлое, и стала окрыляющим примером для всех прочих Служанок.
На этих словах голос у Тетки Лидии чуточку дрогнул. Пола и Командор Кайл, с лицами торжественными и благочестивыми, стояли и время от времени кивали, а некоторые Служанки плакали.
Я не плакала. Я уже наплакалась. Правда была такова: они разрезали Кристал, чтобы достать ребенка, и тем самым ее убили. Это был не ее выбор. Она не вызывалась умирать с честью, являть женскую доблесть и становиться окрыляющим примером, но об этом никто ни словом не обмолвился.
19
Положение мое в школе ухудшилось небывало. Я стала табу: наша Служанка умерла, а у девочек считалось, что это дурное знамение. Они вообще были суеверные. В Школе Видалы цвели две религии: официальная, которую преподавали Тетки, где Бог и особые женские поприща, и неофициальная, которая передавалась от девочки к девочке в играх и песенках.
У мелких были считалочки, например: Изнаночных две, лицевая одна, Вот тебе муж, теперь ты Жена; Две лицевых, один накид, Вот тебе новый, а старый убит. Для маленьких девочек мужья – не настоящие люди. Мужья – мебель, поэтому их можно заменить, как в кукольном доме моего детства.
Самая популярная песенная игра у маленьких называлась «Повешение». Песенка была такая:
Кто на Стене висит и гниет? Эники-беники-рэс!
На Стене Служанка – как имя ее? Эники-беники-рэс!
Раньше было (тут называлось имя кого-нибудь из нас), а теперь уже нет. Эники-беники-рэс!
В животе был ребенок, но это секрет (тут мы хлопали себя по плоским животикам). Эники-беники-рэс!
Или две девочки сцепляли и поднимали руки, а остальные пробирались в эти воротца друг за другом, и все распевали: Один – убили, Два – целовали, Три – родили, Четыре – пропали, Пять – это жизнь, А шесть – это тлен, А семь – ты в красном, И тебя взяли в плен!
Седьмую девочку ловили двое водящих, ходили с ней по кругу, а потом хлопали по голове. Она становилась «мертвая» и выбирала следующих двух палачей. Я понимаю, звучит зловеще и легкомысленно разом, однако дети сочиняют игры из всего, что попадется под руку.