Затишье
Шрифт:
Библиотека, которую на свои деньги открыл Иконников, воскресная школа, которую он при ней организовал, — не здесь ли главное гнездо? И уж не слишком ли открыто поселились поставленные под надзор полиции семинаристы в доме Иконникова?
Однако никаких особых подозрений Иконников не будил. Чиновником был на редкость осведомленным. И к тому же знал о денежных средствах генерал-майора больше, чем следовало. Будет время, прикроет государь плотину, через которую вырвался мутный поток всяческих сочинителей, тогда можно приняться за Иконникова. А покамест — доклад
— Скажите, Александр Иванович, — без устава произнес губернатор, — Мотовилихинский завод еще может как-то существовать?
— Как вы знаете, ваше превосходительство, — с готовностью откликнулся Иконников, — начальник наших заводов полковник Нестеровский считает, что завод конвульсирует. Рабочие давно уже существуют своими приусадебными участками и торговлей в городе.
— Что полагает генерал-майор Рашет?
— Господин директор горного департамента намерен лично обследовать завод. Он считает, что на основе медеплавильного, при наличии мастеровых высокой квалификации, можно закладывать сталепушечный завод.
— Господин подполковник Комаров, — доложил дежурный офицер.
Подполковник был человеком не толстым, но такой крепкой кладки, что казался в чрезмерном теле. Аксельбанты, словно приклеенные, лежали на его просторной груди, а пуговицы форменного сюртука будто раскалились от напряжения. Он был выше ростом и Иконникова и губернатора, но по своей плотности не представлялся великаном.
Иконников намерен был откланяться, ибо губернатор всегда принимал доклады жандарма с глазу на глаз.
— Прошу вас остаться, — приказал губернатор и рукой ткнул в кресло.
Иконников непринужденно устроился, заложив ногу за ногу, поставив на колено бювар. Комаров недовольно покосился, щелкнул каблуками и шпорами, хорошо отделанным голосом приступил:
— Волнения в губернии продолжаются. Крестьяне подписывать уставные грамоты отказываются. Особенно в том же Иньвенском округе, где бунтовали год назад. Крестьяне Юсьвенской волости, которых газеты ставили в пример, от подписей своих отрекаются, оброки не платят.
Губернатор, слушая Комарова, тайком за Иконниковым следил. Но на лице чиновника особых поручений было только вежливое внимание.
— Что вы обо всем этом думаете? — повернулся к нему Лошкарев, когда подполковник, снова сыграв каблуками, закончил.
— Необходимо внимательно рассмотреть причины каждого волнения, — поднявшись, ответил Иконников. — Только тогда можно будет обобщать.
— Я не требую от вас исследований, — досадливо поморщился губернатор. — Лишь первое впечатление.
Иконников, чуть прищурясь, глянул на портрет императора, лаково блестевший над Лошкаревым; император был подробнейше выписан среди тяжелых знамен на белом иноходце, изящно попирал розовый вольтрап с золотыми царскими вензелями.
— Это уже второе впечатление, ваше превосходительство. Первое было в феврале. Крестьяне приняли манифест, также примут уставные грамоты. Затем вспыхнут волнения, когда начнется размежевание земли…
— Верно
— Государь предупреждал нас, — остановил его Лошкарев, — в столь сложной обстановке действовать спокойнее, возможно осмотрительней и мягче.
— Частное сообщение, ваше превосходительство, — опять вытянулся Комаров. — В Пермь административно прибыл бывший студент Горного института Бочаров. Хранение прокламации «К молодому поколению». Поселен в Разгуляе у вдовы Поликуевой.
По сухому лицу губернатора пробежала тень, губы вытянулись, обнажив белые десны:
— Мы изгоняем от себя, они гонят к нам. Сами широко сеем… Вы свободны, господа!
Иконников с облегчением втягивал в ноздри студеный воздух, Кучер его Яков обернулся с козел, стянул с себя маску наличника:
— Шибко гнать-то, Александр Иванович?
— Шажком поедем.
Он поудобнее устроился в легковых своих санках, прикрылся полостью. Голова была тяжелой, покалывало под лопаткою. И все-таки день опять позади, и в библиотеке ждет жена, ждут товарищи.
— Трогай, Яша.
Кучер перебрал вожжи, чмокнул, лошадь шагнула боком, опытно отрывая приставшие полозья. Поплыли назад городская управа, мужская гимназия. У лавок Хребтова, Юхнева и Сыропятова толпились девицы: покупали бумажные маски и золоченые позументы. Пермь готовилась к святкам. В домах чистили сюртуки и жилетки, крахмалили манишки, дышали на сапоги. Ресторатор Голованов поклялся, что угостит до одури, до сблева своих завсегдатаев. Щами, жарким из поросенка, сычугом, просовой кашей, орехами и водкой накачаются солидные горожане. Парни и девушки в вывернутых шубах, в саванах будут бегать по домам, целоваться в темных уголках. Старики закряхтят над преферансом. В Благородном собрании мадам Лошкарева и прочие дамы-благотворительницы заведут концерты, балы, лотереи-аллегри.
Мошна, сытость, наряды — чем иным волнуются их закоснелые умы? Мимо них, не задевая, не тревожа, проходят эпохи, не для их глаз создают гении свои вдохновенные книги и полотна. Для кого же? Ангел-император и иже с ним громко ратуют за всеобщее образование и тайно удушают его. Ибо образование — суть свободомыслие. Лошкарев прямо говорит: «Скоро не будет дворников и прачек, всем чины подавай. Не подашь — загрызут…» Нет, мещане не загрызут. Мещане будут целовать зловонный след гидры, если она не захватит лапой угла их дома!
Александр Иванович поглубже упрятал лицо в воротник. Вопросы губернатора обеспокоили. Уж не расставляет ли Лошкарев силки, неужто все еще подозревает?..
— Приехали, Александр Иванович!
Отпустив Якова, Иконников взглянул на освещенные огнистыми пятнами закатного солнца два окна библиотеки, окна жилой половины, быстро взбежал на крыльцо. Сверху уже спешила жена, уткнула лицо в его шубу. Он провел ладонью по ее волнистым волосам.
— Простудишься, Анастасия. Что Сашка?
— Феодосий с ним играет. Дурачатся оба…