Чтение онлайн

— Из головы вон.

Но зато внутри, под шелковой блузкой, сердце билось не так, как всегда — неслышно. Оно настойчиво постукивало тугим молоточком в грудь. Но его, свое сердце, слышала только сама Клавдия. Даже мать не замечала, что уже больше двух месяцев девушка ни днем, ни ночью не знала покоя. Видела, правда, Прасковья Ивановна, что дочь похудела и лицом стала какая-то светлая, но не додумалась объяснить это словами песни: «То не ветер ветку сушит — сушит девушку любовь». Или забыла Прасковья Ивановна свою молодость, когда против воли родительской

ушла из богатого дома к батраку? Или дочь ее, Клавдия, все это время вела себя так, что обманула даже материнские глаза?

Сильная была девушка Клавдия Шаталова, самолюбивая, упрямая. Заплакать бы надо, а она смеется. Поклониться бы поласковей, а она еще выше голову поднимет и так взглянет на того, кто дороже всего на свете, что никакой надежды у человека не останется.

— Скажи тетке, что я ее буду ждать в воскресенье, — напутствовала уходящую Клавдию мать.

— Скажу.

Как же, дождется тетка приглашения!

Степенно прошла Клавдия Шаталова по улице села. Но, выйдя к мосту, круто свернула, птицей пронеслась по узенькой тропке, проложенной в прибрежных кустарниках, потом вдоль огородов. И только в сенях избы Торопчина задержалась, перевела дух, поправила волосы.

Ивана Григорьевича Клавдия застала в том же положении, в каком оставила его мать, Анна Прохоровна. Он сидел за столом, опустив голову на руки.

В горницу уже закрадывался вечерний полумрак.

Девушка постояла у порога, испытующе, из-под шали оглядываясь. Потом, убедившись, что в избе, кроме Ивана Григорьевича, никого нет, позвала тихонько:

— Ваня…

Торопчин не отозвался. Не шевельнулся даже.

Тогда Клавдия неслышно скользнула к столу, присела рядом, откинула шаль. К ней, доверительно мурлыча, пододвинулась кошка.

— Ваня, — позвала Клавдия уже настойчивее.

Только тогда Торопчин с усилием, как большую тяжесть, поднял от рук голову. Увидав Клавдию, не удивился. Крепко потер лоб. Сказал:

— Пришла… А я заснул, оказывается.

Зато Клавдия очень удивилась такой встрече. Обиделась даже. Сказала взволнованно:

— Смотри! Будто так и надо… Да я бы ни в жизнь не пришла.

— Я бы к тебе пришел, Клаша. Обязательно.

Иван Григорьевич улыбнулся. Потянулся так, что хрустнули в сильных плечах суставы.

— Хорошо!

— Вот так хорошо! — Клавдия взяла на руки кошку, пододвинулась ближе к Торопчину. Неожиданно для себя; заговорила совсем не о том, о чем хотелось: — Председатель-то, а? Сам Матвеев его привез, Пьяный!.. А уж тебя Бубенцов как ругает!.

— Не слышал.

— А люди-то что же, врут?

— Бывает и так. Еще и чихнуть не успеешь, а люди тебе уже «будь здоров» кричат. Эх, Клаша, я и сам иногда не понимаю, почему я так людей наших люблю? Поганки не в счет. Вот на иного смотришь и думаешь — мусорный человечишко, репей! А как доберешься до нутра…

— А там черемуха! — Клавдия рассмеялась. Первая минута встречи, которой она очень боялась, прошла как-то легко и незаметно. — Чудак ты все-таки… Ваня. Доверчивый какой.

— Едва

ли. Тебе я действительно верю. И Бубенцову тоже, хоть и ругает он меня. А вот папаше твоему… Матвеев-то у вас?

— У нас, — при напоминании об отце Клавдия помрачнела. Зачем это? Ведь не о том пришла она говорить. Неужели же Иван Григорьевич не догадывается?

— Обо мне беседуют?

Девушка ничего не ответила. Поспешно начала гладить кошку. Торопчин отвел взгляд от лица Клавдии.

— Молодец ты, Клаша. Нехорошо это — передавать чужие слова. Особенно, когда ругают. И за отца, может быть, правильно, что обижаешься. Я ведь тоже на себя бы принял ту немецкую пулю, которая батьке моему век укоротила.

Клавдия искоса взглянула на поникшего Торопчина. На ее характерном, но смягченном девической чистотой лице отразилось волнение.

— Знаешь что, Ваня… Верно, люблю я своего отца. И никогда ему не перечила. А все-таки… Ох, и трудно тебе с такими людьми! Разве я не понимаю, не вижу разве… Больше двух месяцев мы с тобой слова друг дружке не сказали, а… будто ты и не отходил от меня. Милый ты мой…

Вместо ответа Торопчин нерешительно и ласково привлек девушку к себе. Клавдия не противилась. Сама подалась к Ивану Григорьевичу всем своим молодым, горячим существом. Потом закрыла ему ладошкой глаза, прижалась еще теснее, жарко зашептала на ухо:

— Решилась я, Ваня. На все решилась. Захочешь — сегодня же у тебя останусь. Совсем. Хочешь?

— Нет. Этого я не хочу… Подожди! — Торопчин схватил за руку порывисто вскочившую Клавдию. — Ты меня не поняла.

— Или я дурочка!

— Значит, не так я сказал. — Оттого, что Иван Григорьевич не мог сразу сообразить, как же нужно сказать, он совсем растерялся. — Ты только подумай, Клаша. Вот мы с тобой… А люди что скажут?

Правильно говорил Иван Григорьевич, рассудительно. Но разве могут даже хорошие, верные слова убедить девушку, оскорбленную, пусть даже ненамеренно, в своем первом, большом и чистом порыве.

— Вот как… высоко ты себя ставишь, Иван Григорьевич, — сказала Клавдия с неизъяснимой обидой и горечью. — Уронить боишься со мной свое звание. А я-то, глупая…

Девушка не могла больше говорить. И слез сдержать не смогла. Ведь два месяца она ждала этой встречи. Какую борьбу выдержала сама с собой. Разве легко победить самолюбие, сломить свою гордость? А против воли отца впервые выступить? Неужели же камень, а не сердце у него в груди, у ее Вани?

Может быть, Ивану Григорьевичу и удалось бы успокоить Клавдию. Возможно, сами собой сорвались бы с языка пусть необдуманные, пусть наивные, но именно потому и убедительные слова.

Но разговору помешали.

Дверь резко распахнулась, и появился Петр Петрович Матвеев.

А Клавдия ушла, вернее убежала, смущенно укрыв шалью лицо.

— Та-ак, — многозначительно протянул Матвеев, проводив взглядом девушку. — Весело живем, товарищ Торопчин.

— На жизнь не жалуемся, товарищ Матвеев, — в тон Петру Петровичу ответил Иван Григорьевич.