Закат
Шрифт:
Гвардейцы ждать не собирались.
Изгнанного рыцаря выкинули за порог Цитадели.
Магистр снова опустился на трон, красивым точным жестом разложил вокруг полы белой мантии. Просители и рыцари отодвинулись к стенам, скопились в углах, будто пыль. Покачнулся Закат, сел на пятки. Подумал, что даже рад, что стоит на коленях — так было проще не упасть. Слишком много сил ушло, слишком испугался, что не сможет помешать. Светозар рисковал ради заведомого смертника. И если пришел он, то…
— Однако у нас осталось еще одно стадо больных овец, —
Закат вскинул голову, столкнулся с насмешливым взглядом странных, крапчатых глаз. Знал, что собственные сейчас расширены от страха, как не пытайся уговорить сердце биться ровно, знал, что прозвучавшие слова — просто еще одна придуманная магистром пытка. Вчера он с наслаждением загонял пленнику иглы под ногти, а сейчас так же медленно и с наслаждением загоняет в сердце вину и отчаяние. Боль куда большую, чем можно было добиться, мучая тело. Оставалось только пройти по тонкой грани — дать магистру насладиться игрой, но убедить, что играть в это долго он не сможет. Или…
Закат вдруг понял, что может сделать. Что проще всего сделать, чего от него на самом деле ждут.
Опустил голову. Дождался, когда изо рта вынут кляп, распутают узлы веревки, стащат с высоких ступеней на ковровую дорожку для просителей. Рыцари разошлись, на всякий случай держа ладони на оголовьях мечей. Закат покачнулся, понимая, что не сможет долго простоять на ногах.
— У нас нет иных представителей деревни Залесья, — доверительно сообщил магистр. — Придется тебе, Темный, отвечать за людей, которых ты совратил. Как думаешь, могут ли они вернуться к свету?
Конечно, это было ловушкой. Что бы Закат ни сказал, как бы ни пытался объяснить, как бы ни убеждал, что Залесье нужно пощадить — магистр всегда сможет ответить, что словам зла нельзя верить. Ему нужен был не спор или справедливость, а унижение старого врага. Магистр не смог добиться его мольб и стонов обычными пытками и теперь желал получить свое иным способом.
Если не смог сломать пленника — дай ему сломать самого себя.
— Мне пришло очень интересное донесение. По словам моей разведки, ты провел ночь на постоялом дворе «Очаг» в городе Лесовысь.
Растянутый между двумя столбами человек вздрагивает, скрипят натянутые цепи. Во время экзекуции он только жмурился, кусая губы, и Темный властелин усмехается, видя теперь в этом вечно твердом взгляде отчаяние. Тянет довольно:
— Что ж, разбираться с укрывателями моя стража умеет… Или, может быть, ты обманом проник в их дом?
Глаза пленника блестят, лицо кривится в муке. Темный властелин любуется этой пыткой — лучшей из всех. Для Героя, справедливого, светлого, невыносимо как лгать, так и знать, что из-за него погибнут невинные люди. Два железных прута лежат в огне, пленнику остается только решить, какой из них он сам, добровольно возьмет в руки. Какое из двух страданий будет жечь его изнутри верней, чем приложенное к коже клеймо.
Для его
Они оба это знают.
Было тошно. Заката качало, и он позволил себе просто перестать держать равновесие, упасть на колени перед магистром. Замер, все еще глядя в глаза, полыхнувшие торжеством. Медленно, через силу опустил голову, склонился к красному плетению ковровой дорожки, не обращая внимания на неловко прижимающиеся к груди руки. Выдавил слова, как яд из раны:
— Пощадите Залесье. Эти селяне ни в чем не виноваты.
Он кожей чувствовал чужие взгляды, удивленные, презрительные. Услышал, как встал с трона магистр, прошелестела мантия по ступеням. Прозвучал прямо над головой голос:
— Все в чем-нибудь виноваты, тебе ли не знать.
Высокий и чистый, но почему-то не такой красивый, как раньше.
Закат закрыл глаза. Он не должен был спорить, это было бесполезно. Нужно было просто…
— Пожалуйста, пощадите Залесье. Умоляю.
Магистр насмехался. Закат не слушал, повторяя раз за разом, распластавшись у его ног — пощадите. Умоляю, пощадите. Что угодно, только пощадите. Делайте со мной что хотите, пожалуйста, но пощадите Залесье. Пощадите.
Его пнули, свалив на бок, и Закат замолчал, тяжело дыша. Перед глазами плавало алое марево, придававшее сил, такое густое, такое яркое, что казалось — он может убить здесь всех голыми руками. Но это было ложью. Он не мог. А любой его рывок, любой знак того, что он не сдался, вызвал бы продолжение этой страшной игры, которую он больше не мог выносить.
Он заставил ярость погаснуть, хоть это и лишило его последних сил. Лежал на полу, почти не слушая слова магистра, только сжался плотней, когда его снова походя пнули тяжелым сапогом.
— Ладно! Мне противно прикасаться к тому, что было осквернено тьмой. И я уважаю мольбу, даже исходящую от врага. Мы ведь должны быть милосердны, не правда ли?.. Ты благодарен мне, Темный?
Он промолчал, не в силах снова заставить себя унижаться. Было странно, тоскливо жаль человека, который стоял над ним и требовал благодарности за то, что когда-то считал священной обязанностью света.
Милосердие. Сострадание. Вера в то, что люди невиновны — все, включая слуг Темного властелина и его личную стражу.
Когда-то Герой даже не пытался убить их.
Закат не мог поверить, что за какую-то сотню лет человек может превратиться в свою полную противоположность. В конце концов, сам он менялся гораздо медленней, и все еще считал себя просто обычным человеком, серым, а не белым или черным.
Магистр вернулся на трон, Заката снова привязали рядом. Просители сливались в одно лицо, магистр улыбался им, позевывали рыцари. Закат молча смотрел, часто встречая растерянные взгляды горожан. Те тут же отводили глаза.