Загул
Шрифт:
Но Нефедов еще не знает, что в сегодняшнем сценарии для него приготовлена новая неожиданность. Его прыткая предводительница Марыська, пересекая очередной двор, вдруг останавливается как вкопанная. Игорь с ходу чуть ее не сбивает.
– Что случилось? Ты потеряла дорогу?
– Нет… – отвечает Марыська странным неживым голосом. – Давай мы с тобой присядем.
Он сажает ее на край какой-то песочницы. Девушка, побледнев лицом, ищет трясущейся рукой свои сигареты.
– Тебе плохо, Марыся? – спрашивает Игорь встревоженно.
Но она словно
– Посмотри… – шепчет Марыська, – посмотри на сумочку…
– А что с твоей сумочкой? – недоумевает он.
– Да не с моей… черт!.. – шипит она, досадуя. – Видишь, там, возле арки… ну, где труба?..
Нефедов смотрит на арку, сбегает взглядом по мятой водосточной трубе… и действительно обнаруживает на засиженном голубями цоколе одинокую дамскую сумочку.
– Ну ты и приметливая, – усмехается он.
– А ты лопух! – тем же сдавленным шепотом огрызается Марыська. – Если через минуту за ней не придут, сумочка будет наша.
Глаза Нефедова округляются:
– Ты с ума сошла! Это же воровство.
– Подумаешь! – отмахивается она. – Ее какая-нибудь спекулянтка оставила.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю! Здесь за углом комиссионный, а в этом дворе всегда фарца толчется. Раз сумочка тут валяется, значит, была облава, и хозяйку ее замела милиция.
– Но то, что ты предлагаешь, это… нехорошо.
– Нехорошо будет, если она достанется жуликам!
Марыська окидывает двор цепким взглядом и, убедившись, что он по-прежнему безлюден, решительно встает. Отбросив недокуренную сигарету, она направляется к арке. Нефедов плетется за ней, бормоча бессильные возражения. В душе-то он снял с себя ответственность за происходящее, и сделал это раньше, чем судьба подбросила им сумочку…
Тем временем Марыська берет его под руку. В целях конспирации она понуждает Игоря сменить шаг на прогулочный, что получается довольно неестественно. Поравнявшись с водосточной трубой, он по команде приоткрывает портфель, и Марыська, кошачьим движением схватив сумочку, бросает ее в отделение с колбасой. Теперь, когда преступление совершено, их можно брать с поличным. Прижимаясь друг к дружке и всякий миг ожидая, что позади раздастся шум погони, криминальная парочка инстинктивно наддает ходу.
Но вот уже далеко позади остался роковой двор; в глазах мелькают иные дворы и улицы, а Марыська с Нефедовым все не могут убавить бег. Впрочем, бегут не они одни: московские тротуары полны, как всегда, спешащими людьми – в этом городе надо думать, действовать и передвигаться быстро. Наконец воришки осознают, что, кроме собственного страха, за ними никто не гонится. Они находят какой-то скверик и там, отдышавшись на лавочке, приступают к изучению добычи.
Сумочка не сразу отдает им свои богатства. Марыська скребет ногтями незнакомый замочек и пожимает его разными способами. В итоге все-таки раздается щелчок, и сумочка покорно разводит створки. Жадные, нетерпеливые пальчики проникают в ее нутро, и первое, что они оттуда достают, – это блокнотик с каким-то
– Ну, что я говорила! – торжествует Марыська. – «Ли – три по восемьдесят… Дабл райфл – пять по сто…»
– Значит, и правда фарцовщица… – бормочет Нефедов. Это открытие доставляет ему некоторое облегчение.
Кроме блокнотика в сумочке обнаруживается носовой платок, ворох пустячной косметики и потрепанное портмоне, кармашки которого набиты квитанциями и разными другими неинтересными бумажками. Лишь подробное его исследование приносит Марыське две синие полусотенные купюры.
– Негусто наторговала…
– Да, – соглашается Игорь, – сегодня не ее день.
Что правда, то правда, и вряд ли фарцовщица стала бы спорить. Наверняка тоже самое сказала бы о себе так некстати опухшая Зоя Николаевна. Двое сегодняшних неудачников определились, но чтобы Нефедову не составить им компанию, ему следует поторопиться. Рабочий день уже близится к концу, а он, бегая по Москве с украденной сумочкой, ни на шаг не приблизился к обкому профсоюзов.
Не взяв себе ничего, кроме наличности, Игорь с Марыськой оставляют сумочку на лавочке. Может быть, ее подберет хорошая женщина, такая, что не бегает от милиции, и сумочка прослужит ей долго-долго.
И снова они несутся по улицам, лавируя в пешеходных потоках. Только теперь Нефедова гонит не страх, а чувство гражданской ответственности. «Об-ком-об-ком-обком», – выстукивают Марыськины каблучки… Но до чего же много в Москве контор! Пляшут в глазах разновеликие вывески: черные с золотом, мраморные, литые в бронзе. Министерства, управления, чего-то отделы, за чем-то надзоры и, конечно, всевозможные комитеты… Комитеты, да не те! Хлопают тяжелые двери; люди в шляпах покидают учреждения, а внутрь уж никто не заходит. Но вот – наконец-то! Чуть было не проскочили…
«МОСКОВСКИЙ ОБЛАСТНОЙ КОМИТЕТ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ СОЮЗОВ» – вырезано на плите полированного гранита. Эта плита у входа напоминает могильную – есть ли жизнь там, за дубовой дверью?.. Игорь с невольным трепетом входит в профсоюзное святилище… и оно встречает его торжественно-гулкой церковной тишиной и запахом мокрой тряпки. В учреждении – ни души, кроме старухи со шваброй, замывающей мраморный пол.
Случилось ужасное, невероятное – в общем, случилось то, чего следовало ожидать! В последней безумной надежде Игорь пытается всучить свои документы уборщице – и окончательно теряет лицо.
– Понабирали дураков в кульеры! – качает головой старуха и тычет шваброй ему прямо в ноги.
Чувства Нефедова помутились. Он покидает обком, пылая ушами и оставляя за собой мокрые следы… Воображение уже рисует ему завтрашнюю встречу в отделе. Игорю представляется ухмыляющаяся физиономия Ксенофонтова и мина презрения на опухшем лице Зои Николаевны… О да! Уж она бы не стала красть сумочки прежде, чем выполнить служебное поручение.
Марыська покуривает, дожидаясь его на улице. Весть о том, что Нефедов опоздал с документами, ее не обескураживает.