Заговор Ван Гога
Шрифт:
Мейер понимал, что аналогичное письмо могло бы убрать и Турна, но дело осложнялось тем, что толстяк все-таки играл роль покровителя. Точнее, дьявола, которому Мейер продал душу. Турн мог прийти за ней в любой момент, хотя, пока Сэмюель был полезен, голландец просто выжидал. Мейер возненавидел самого себя. Он пал так низко, что в собственных глазах напоминал подлого лакея, ухаживающего за гробом графа Дракулы и питающегося насекомыми. А потом настал тот день, когда Турну пришло в голову, что его карьере могли бы помочь успешные поиски неких «затаившихся евреев». К тому времени эсэсовцы уже заняли особняк семейства Де Грут и превратили его в центр допросов. Их задача состояла в «чистке» региона и устранении любых следов сопротивления. Турн подумал, что парочка-другая слов им на ушко окажется весьма кстати. Мейер «скормил» ему двух партизан-коммунистов,
Но события не стояли на месте, и союзники уже крепко взялись за Европу. Их самолеты барражировали над головой день и ночь. По дорогам постоянно перемещались немецкие части, направляясь то ли во Францию, то ли наоборот. В конечном итоге Мейер не выдержал. Он рассказал Турну про человека, который швырнул в юношу камнем, пока тот просил милостыню возле молочной лавки. К этому времени он уже успел выдать одного еврея, и ненависть к самому себе переросла в бессонные поиски выхода. Свободу можно было заработать только одним путем: поменяться с Турном ролями, стать над ним хозяином. Убить его было бы не сложно, но тогда немцы возьмутся за Мейера, а ведь появление союзников уже не за горами. Да и заурядная смерть выглядела слишком уж малым наказанием для такого подонка.
Как-то раз после обеда со станции пришел целый грузовик с предметами искусства. Движение поездов прерывалось так часто, что грузы все время перебрасывали с одного маршрута на другой. Особняку Де Грутов предстояло на время превратиться в хранилище, пока не появится возможность переправить ценности в глубь Германии. Штандартенфюрер Шток поначалу с подозрением отнесся к грязному оборванцу, живущему в старом сарае, однако Турн заверил его, что он вовсе не беглый еврей, а просто дурачок, давно уже прижившийся в поместье и выполнявший разные мелкие работы. Вскоре Шток вообще перестал обращать на него внимание. Мейер же все свое свободное время стал проводить под окнами или подслушивал через замочные скважины. И понял, что кое-кто из офицеров рейха вступил в заговор, желая прикарманить некоторую долю сокровищ. Надо сказать, что фельдмаршал Геринг, например, планировал создать гигантскую коллекцию награбленных художественных ценностей в сердце новой германской империи. А Генрих Гиммлер, в свою очередь, намеревался построить громадный музей, своего рода могильный памятник над исчезнувшей расой – евреями. В нем он собирался выставить ковчеги из-под священных книг, меноры и прочие драгоценные символы иудаики. Конспираторы же (включая самого Штока) считали, что могут отправить в Германию так много сокровищ, что Берлин никогда не догадается, что кое-что пропало по пути.
Имена заговорщиков Мейер записал, а бумажку спрятал в подкладке пиджака. А попутно, всякий раз, когда удавалось увидеть ценности, он внимательно их изучал…
Хенсон прервал Эсфирь:
– Это про тех, кто перечислен на фото бейсбольной команды?
– Да. Все имена еще раз повторены здесь, в дневнике.
– А есть ли какое-то объяснение тем цифрам, что мы видели на обороте снимка? Мы уж и так их анализировали, и эдак – все без толку. Может, это номера счетов в швейцарских банках, поди разбери… Один из наших криптоаналитиков предположил даже, что это своего рода код, основанный на тексте из какой-то книги, но для этого надо знать книгу…
– Не хочу тебя разочаровывать, – ответила Эсфирь, – но здесь об этом ничего не сказано.
– Что ж, ладно… А про Ван Гога он пишет?
Девушка продолжила рассказ. Она словно находила в этом лекарство от душевной боли.
Хотя штандартенфюрер Шток со своими людьми мог запросто обчистить музей «Де Грут», там не было ничего по-настоящему ценного, кроме Ван Гога. К тому же их, наверное, больше интересовали старые мастера. В конце концов, Ван Гог был одним из тех «декадентских» художников, которые разрушали искусство живописи и подрывали устои западной цивилизации. Турн, впрочем, стал утверждать, что опасается за полотно, ведь оно может погибнуть при бомбежке или попасть в руки союзников. Он предложил Штоку продать автопортрет Третьему рейху и поделить деньги на пару. А на освободившееся место в музее повесить собственноручную копию. Он уже годами пытался подражать Ван Гогу и был уверен, что неопытный глаз не отличит подделки. Да и потом, вряд ли картину станут разглядывать вплоть до разгрома союзников или, скажем, заключения мирного договора.
Сейчас у Мейера созрел план. Турн со Штоком уже упаковали Ван Гога, но так как поезда ходили очень редко из-за бомбежек и деятельности партизан, которые взрывали рельсы, пройдет еще несколько недель, пока не настанет время для очередной отгрузки. Упаковочные ящики валялись буквально под ногами, и многие из них как раз подходили по размеру для автопортрета. За последнюю неделю прибыло несколько грузовиков с сокровищами из Парижа и Южной Франции. Целая гора ящиков. Кое-какие были явно многоразовыми, с петлями и замками, но большинство выглядело так, будто их сколотили наспех. Роясь в этой горе, Мейер обнаружил, что большинство гвоздей кто-то уже вытаскивал и они слабо сидели в дереве. Наверное, в них заглядывал Турн или Шток. А может, и простые солдаты любопытствовали. Мейер был поражен обилием картин и, несмотря на опасность, провел с ними массу времени. В конечном итоге, возле самой стены он наткнулся-таки на ящик, опечатанный сбоку простой полоской бумаги. Надпись на ней лаконично извещала, что это «Портрет, Ван Гог, г. Арль». У юноши бешено заколотилось сердце. Вот она, удача! Клей от сырости набух, и бумажка кое-где уже отстала от дерева. Он аккуратно вскрыл ящик и подменил автопортрет турновской подделкой. Расчет был прост: любой мало-мальски грамотный эксперт тут же обнаружит фальшивку, и Турна возьмут за попытку обмануть Третий рейх.
Что касается самого подлинника, он уже подыскал для него превосходное укромное местечко. Возле парадной лестницы особняка стояла парочка чугунных столбов, вделанных в бетон. В свое время на них висели ворота, а потом к ним стали привязывать лошадей. Столбы заканчивались декоративными насадками, выполненными в форме ананасов. Как-то днем, взявшись обновить черную краску на столбах, Мейер снял одну такую насадку и убедился, что труба изнутри по-прежнему совершенно сухая и чистая. Свернув полотно в рулон, он обмотал его брезентом, засунул внутрь, закрыл столб и крепкими ударами молотка надежно зачеканил стык. После окончания работы слой краски послужит дополнительной защитой от влаги и грязи. Спустя почти двадцать лет, когда он вернулся за картиной, насадку пришлось сбивать кувалдой, но внутри его поджидал Ван Гог, целый и невредимый. Даже пыль не просочилась.
– Секундочку, – сказал Хенсон. – Турн никогда не расставался с дегрутовским автопортретом! Картина, которую Мейер вытащил из столба, принадлежала Федору Минскому!
Эсфирь улыбнулась.
– Вот именно. Сэмюель Мейер вскрыл не тот ящик.
– И на место автопортрета Минского положил одну из турновских подделок.
– А потом Турн уже сам подменил дегрутовский портрет…
– Получается, обе фальшивки сгорели?
– Как ни странно…
Хенсон щелкнул вдруг пальцами.
– Нет! Берлинские квитанции. Может, они вовсе и не были поддельными. Скажем, немцы считали, что дегрутовский портрет – то есть турновская фальшивка – благополучно попал в Берлин. А утерян он был уже потом, во время ковровых бомбардировок или когда русские осаждали город.
– Да! – подхватила Эсфирь. – А Турн думал, что картина сгорела в Голландии. И понятия не имел об автопортрете Минского.
– Да сколько же автопортретов сделал Винсент? – как бы про себя спросил Хенсон. – С ума сойти…
Шток получил приказ лично сопроводить груз до Берлина, но у него все валилось из рук. Союзники надвигались. Из Германии долетали леденящие кровь рассказы о том, что Гитлер проделал с заговорщиками, которые вместе с графом фон Штауфенбергом собирались убить фюрера. Измену взялись вырвать с корнем, и массовые аресты, словно круги по воде, прошли на всех уровнях. Шток явно не хотел возвращаться в Берлин в такое время. Почему? Есть вероятность, что он сам участвовал в заговоре против Гитлера, хотя Мейер в этом сильно сомневался. Уж слишком Шток верил в нацизм. Возможно, он просто был другом или старым школьным товарищем одного из заговорщиков. Этого вполне хватило бы, чтобы попасть в списки гестапо…