Чтение онлайн

Коттен посмотрела на Джона — в нем сочеталась невинность мальчика и мудрость мужчины. Этот контраст очаровывал.

— А ты где искала приключений, когда была девчонкой?

Коттен засмеялась.

— Я кормила цыплят.

— Да ну. Дети обычно выдумщики. Разве у тебя не было крепости или тайника?

Коттен минутку подумала.

— Было дерево. Огромный дуб посреди пастбища. Я приколотила к нему несколько дощечек, чтобы получилась лестница, а между ветвей приладила несколько досок — что-то вроде помоста. Я всегда убегала в свой дом на дереве. Первый раз там поцеловалась. Мне было лет двенадцать… Мы с Робби Уайтом сидели наверху, прятались от Томми Хипперлинга,

и вдруг он наклонился и крепко меня чмокнул, вот сюда, — она коснулась губ. — А потом мы долго молчали. Я думаю, это и для него был первый поцелуй. Мы никогда не говорили об этом, но в ту весну часто залезали на дерево — тренировались. Потом он переехал, и я его больше не видела. Кажется, я потом не целовалась лет до шестнадцати, и это не шло ни в какое сравнение с поцелуем Робби Уайта.

— Так, значит, пока я лазил по горам и ловил головастиков, тебя целовал Робби Уайт.

— Вообще-то я была сорванцом, если речь не шла о поцелуях. Но целовалась по-девчачьи. Мне это нравилось ничуть не меньше, чем лазать по деревьям с мальчишками.

Джон набрал воздуха и открыл рот, собираясь что-то сказать, но, видимо, передумал.

Потом они вдруг заторопились к двери, подгоняемые ветром.

— Очень вкусно, — сказал Джон, пробуя спагетти.

— Спасибо. — Коттен думала не об ужине, а о Чаше. — Если тамплиеры считали себя Хранителями Грааля, тогда они могли украсть его, чтобы защитить, а не продать.

— Может быть.

— Возможно, Чаша уже укрыта в подвалах какого-то банка или в частной коллекции, и мы ее больше не увидим.

Джон взмахнул вилкой.

— Это не объясняет убийство Торнтона и покушение на тебя. Кто-то тебя очень боится — боится, что ты знаешь их тайну.

— Еще вина? — предложила она, робко улыбнувшись.

— Конечно. — Он протянул кружку, и она вылила ему остатки кьянти.

— Знаешь, однажды я читала книгу о писательских заметках. Автор, его звали Флетчер, рассказывал, как случайно услышал слова официантки о том, сколько вина остается в пустой бутылке. Она утверждала, что всегда остается тринадцать капель. Флетчер записал это в блокнот, как чудесную метафору для описания человека, которому кажется, будто ничего не осталось — вроде бы он опустошен и выжат, но в запасе всегда есть тринадцать капель. — Она поставила бутылку и посмотрела на Джона. — Надеюсь, что я найду свои тринадцать капель, если вдруг понадобится.

Они посмотрели на темное окно. Хижина заскрипела от порыва ветра.

— Невероятно, как тут быстро темнеет, — заметила Коттен.

— Совсем не так, как летом. В прохладную летнюю ночь кажется, что сумерки длятся вечно. Мы с дедушкой, бывало, часами сидели на крыльце и считали светлячков, пока их можно было отличить от звезд.

— Ты в юности когда-нибудь влюблялся?

— Вообще-то да. У Джонса есть внучка, и она сюда часто приходила, навещала нас. Я целый июль был безумно в нее влюблен.

— И что случилось?

— Почти ничего. Мы же были детьми.

— Ты ее целовал? — Коттен игриво подняла брови.

— А Робби Уайту нравилось сидеть на дереве? Они рассмеялись, потом Коттен спросила:

— Вы общаетесь?

— Нет. Она превратилась в светлячка и исчезла.

— А когда вырос? Влюблялся?

Джон откинулся на спинку кресла и посмотрел на нее через стол, потягивая вино.

— Что?

Он покачал головой и встал.

— Предлагаю распить еще бутылочку и все убрать.

Ветер ревел в горах и раскачивал хижину. Та стонала под натиском, но стояла крепко.

Вымыв посуду, Коттен и Джон вновь

наполнили чашки и перебрались на диван к камину. Они долго сидели в тишине и смотрели, как языки пламени лижут воздух и в трубу летят искорки.

— Вот бы запереться от мира и остаться так навсегда.

Она сидела вполоборота к Джону, поджав ногу.

— Ты же знаешь, что это невозможно.

— А почему нет? Ненавижу постоянно бояться, думать о смерти Ванессы, смерти Торнтона… Ненавижу эту сумятицу чувств.

— Не позволяй им захватить тебя. Ты не одна. Я здесь, с тобой.

Коттен поставила чашку на пол. Как же объяснить, что ее гложет?

— Посмотри на меня, Джон. Внимательно посмотри. Кто-то убил мою лучшую подругу и хочет убить меня. Они прикончили Торнтона. Я даже не знаю, почему. И все повторяют, что я единственная. Единственная в чем? Я понятия не имею, что это значит. Я должна не дать солнцу подняться? — Она взглянула на огонь, потом снова на Джона. — Что за безумную жизнь я себе устроила? Все повторяется. Я хочу того, что не могу получить, и все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо… или умирает.

— Ты не виновата в этих смертях. Я знаю, тебе сейчас сложно. Не вини себя.

Она посмотрела в его темно-синие глаза.

— Я втянула тебя в этот кошмар, и боюсь, что ты тоже умрешь.

Джон взял ее за руки.

Коттен засмеялась сквозь слезы.

— А в довершение всего я стараюсь не влюбиться в тебя — Она тут же пожалела о своих словах. — Черт, извини, Джон. Зря я это сказала.

Его теплые ладони сжимали ее руки.

— Коттен… У тебя перемешались все чувства. Ты в опасности, тебе страшно, и поэтому ты стала такой чувствительной. Мы вместе пережили странные события, между нами образовалась связь, своеобразная любовь, но не такая, о какой ты думаешь.

Она опустила голову.

— Извини. Я поставила тебя в неловкое положение. — Она с минуту помолчала. — Чувствую себя дурой. Слишком много выпила. Я не должна была так говорить. В голове полный бардак. Господи, извини, Джон.

— Не за что извиняться, и бардак тут ни при чем, просто ты запуталась. Ты удивительный человек, ты славная, искренняя. Ты когда-нибудь думала, что если влюбляешься в человека, с которым не можешь быть вместе, это защита от выбора между браком и карьерой?

Коттен вздохнула. Ей вспомнилась мать. Она представила, как мама стоит у раковины на кухне, как невыразительно, бесстрастно, долго смотрит в окно. Лицо ее избороздили глубокие морщины, кожа загрубела, но не от солнца, а от бесцельности и безрадостности жизни. И в глазах нет искры, из них исчезло ожидание чуда. Иногда Коттен это снилось, и, словно акварель под дождем, картинка менялась и плыла, и она видела, как сама старится точно так же. В такие моменты Коттен резко просыпалась и обещала себе работать еще больше, тянуться, чтобы в один прекрасный день не оказаться загнанной, как ее мать.

И не останется тринадцати капель.

Джон взял ее за подбородок.

— Не будь я священником… то влюбился бы именно в тебя. Ты — та, с которой я бы прожил всю жизнь.

Коттен не могла отвести от него взгляд.

— Не надо меня утешать. Я знаю, что заигралась и все на придумывала.

— Я сказал то, что думаю. Я говорю правду, рассказываю, что чувствую.

— Ты всегда такой… решительный, такой надежный. Ты видишь вещи как они есть. Жаль, что я не такая.

— Помнишь, я говорил тебе, что взял отпуск, потому что не знаю, что должен делать? Моя жизнь не определилась. Ты знаешь, чего хочешь, Коттен. Понимаешь, какое это благословение?