Загадка Гитлера
Шрифт:
В 1932 г ., в том же году, когда NSDAP стала господствующей силой в Германии, Шпенглер, в своем введении к «Politische Schrifften» («Политические работы»), заявил, что национальная революция нуждается не в «партийных вождях», а в «государственных мужах». И добавил: «Сегодня, я не вижу ни одного такого».
Он считал национал-социализм вариантом «революции снизу» (Revolution von unten), которая ведет к обезличиванию. Для него она стала примером «стадной морали». «Он выступал против гуманистических, социалистических и во многом демократических черт, имеющихся в нацизме, видя в этих проявлениях серьезную опасность» — писал
Но невозможно было оторвать Гитлера от «массы». «Марксистское толкование — заметил Раймон Картье (Raymond Cartier), — пытается сделать из Гитлера орудие, изобретенное, финансируемое и управляемое капиталистами, единоличными правителями мира, однако это объяснение рассыпается в прах перед лицом фактов. Если Гитлер и был чьим-либо орудием — все исторические деятели являются им в той или иной степени — то только немецких масс». ( La Craponillot , N 31, июль 1974 г .)
На протяжении двух томов, составляющих его книгу, Иоахим Фест, обильно цитирует архитектора и бывшего министра Райха Альберта Шпеера, чьи мемуары, опубликованные в 1971 г ., («В сердце Третьего Райха») наделали немало шума. Это более всего прочего, вызывает улыбку. Не шептались ли за Рейном, что И. Фест принимал участие в редактировании этих воспоминаний (Кроме того, Альберт Шпеер голосовал за партию Вилли Брандта, вернувшего ему конфискованное ранее имущество).
Согласно Фесту, у Гитлера были не только «навязчивые идеи». Он также понял как воплотить их в жизнь. С этой точки зрения, он даже представляет собой «исключительный случай интеллектуала, умеющего использовать свою власть на практике».
Гитлер, — объясняет Иоахим Фест — отрицал экспериментальный принцип, согласно которому все революции пожирают своих детей; он действительно был Руссо, Мирабо, Робеспьером и Наполеоном своей революции, он был ее Марксом, Лениным, Троцким и Сталиным. Это доказывает, что он прекрасно понимал, какие силы были спущены им с цепи.
— Неприятная очевидность, уточняет Фест — по ходу книги. Но, наконец, настало время показать феномен Гитлера каким он был и покончить с переодеваниями. Гитлер не был Диктатором Чаплина: он был его противоположностью".
«Величие, — говорит Яков Бурхардт — это необходимость ужасных эпох». Иоахим Фест, считающий себя демо-христианином, близок к мысли о том, что все «великие люди тем или иным образом сопричастны Злу, по его мнению в любом величии скрывается Зло. Гитлер был одним их величайших людей, поскольку в нем было крайне сильно Зло».
— Я думаю, что великие люди оказывают большое влияние, — говорит Фест — но их величие оценивается, исходя из их умения сохранить независимость по отношению к обстоятельствам. Поэтому хорошо, что «сфера действия», на которую распространяется их влияние, уменьшается. В этом смысле, Гитлер, возможно был последним человеком, который стремился делать историю".
Уже В 1970 г . Рудольф Аугштайн (Rudolf Augstein) писал в Шпигеле: «Сегодня, индивидуум на вершине власти уже не обладает возможностью реально решать что-либо. В лучшем случае он обуздывает свои
«Феномен великого человека, — замечает также Фест — всегда эстетического порядка: крайне редко его интересует моральный порядок». Это утверждение ведет далеко. Конечно, «метаморальный» характер всех исключительных исторических деяний кажется очевидным. Однако, наиболее ярко это проявилось в национал-социализме, ввиду той важности, которая придавалось этой системой стилю и зрелищу (факт, неизменно поражавший наблюдателей) — а также благодаря личности вождя.
В другой книге, посвященной основателю национал социализма (Prenom: Adolf. Nom: Hitler), немецкий историк Вернер Мазер (Werner Maser) писал: «Гитлер рассматривал свои функции Фюрера и канцлера Райха, политику и политическую власть исключительно как средства для реализации своих артистических идей». Прежде чем стать оратором, политиком, солдатом, вождем партии или полководцем — продолжает он — Гитлер был (или хотел быть) в первую очередь художником. Ценности, определяющие его мировоззрение были «эстетическими» ценностями. Высшей целью политической акции для него было не реализация общего блага, но «тотальное» действие, в котором наиболее мрачные идеи красоты соединялись с жесточайшей жаждой величия.
Именно в этом, утверждает Фест, Гитлер проявил себя как «нечеловеческая личность, способная без малейшего признака морального конфликта согласовать совершенно несовместимые понятия».
Разве не сумел он, выражаясь словами друга его детства Августа Кубичека (August Kubizek), «спокойно повернуть вспять тысячелетия»?
В 1909-1910 гг., во время своего пребывания в Вене, «городе финикийцев» («гибельных радостей»), как он выразился в «Mein Kampf», Гитлер жил в атмосфере своих картин и чертежей. Несколько его работ, написанных с натуры — говорит Мазер — «отмечены печатью выдающегося таланта». Позднее, на фронте он пишет акварели.
Его любимые немецкие художники в то время — Карл Шпитцвег (1808-1885) и Эдуард Грютцнер (1846-1925). Но выше всего он ставит греко-римскую скульптуру. Даже по достижению вершин власти, живопись, скульптура, архитектура и музыка по-прежнему остаются его глубочайшей страстью. В январе 1942 г . он заявил:
— Политика для меня лишь средство. Многие говорят, что мне крайне сложно хотя бы на день отказаться от той активной жизни, которую я веду сегодня. Они ошибаются. Войны приходят и уходят. Остаются лишь культурные ценности.
Старый акварелист Вены, наизусть знавший планы Парижской Оперы и никогда не устававший слушать Вагнера, он вкладывал столько же страсти в архитектуру и искусство, как и в военные операции или управление Государством. Однажды, когда один из его подчиненных обсуждал цену скульптуры, он прервал его одним словом:
— Для мастера никогда не бывает слишком дорого!
«Иногда — пишет Вернер Мазер — казалось, что Гитлер выбрал путь политика с единственной целью реализовать свои гигантские, неизмеримые архитектурные проекты». Действительно, такие архитекторы как Пауль Троост, Пауль Глайзлер, Альберт Шпеер в своих беседах с ним обращались к нему как к «коллеге».