Задание
Шрифт:
Платье, вернее, кусок огненно-красной ткани заворачивал тело так косо, что одно плечо обнажилось; подол был неровным, и самый низ иссечен на бахромку. Широкий пояс, плетенный из какой-то желтушной соломки, казалось, лежит не на талии, а поддерживает грудь. Такой же пояс, но чуть уже, связывал волосы в несусветный колтун. В одном ухе позолоченное тонкое кольцо величиной с блюдце. На груди висит вроде бы миниатюрный ночной горшочек из обожженной глины. Глаза насинены, губы напомажены, скуластое лицо натерто карим загарным кремом, как и голое плечо…
— Боря,
— Недурно. Только пики не хватает.
— Да? А про что мне говорить?
— О чем хочешь. Поддерживай легкую беседу, но без жаргона.
Он повел ее в большую комнату, разглядывая Иркину обувь — не то сандалии, не то лапти плетеные… Так шла по городу? И так же вихлялась, полагая, что это походка ирокезок?
Людмила Николаевна стояла бледным изваянием.
Леденцов как ни в чем не бывало сказал повеселее:
— Познакомься, мама… это Ира.
— О! — произнесла Людмила Николаевна, лишившись дара речи.
Но лишь на несколько секунд: все-таки она была ученая, доктор наук.
— А я Людмила Николаевна. Очень рада.
И она протянула руку. Это рукопожатие показалось Леденцову где-то виденным; да, на гравюрах в старинных книгах о путешествиях: белый человек пожимает руку туземцу.
— На вас оригинальный наряд, — почтительно сказала Людмила Николаевна.
— Модно то, что не носит никто, — изрекла Ирка.
— А это что за посудина? — спросил Леденцов про глиняный горшочек.
— Фенечка.
— Какая Фенечка?
— Фенечка и фенечка. Все носят.
— Ну что ж… Давайте пить кофе. Мы еще не завтракали. Ира, а вы?
— Я жарёхи поела.
Людмила Николаевна, видимо, хотела спросить, что такое жарёха, но передумала. Они сели за стол, накрытый в большой комнате. Ирка с испугом озирала белейшую — до легкой голубизны — скатерть, миниатюрные фарфоровые чашечки с золотыми вензелями, ложечки, щипчики, лопаточки, блюдо с печеньем, тяжелые хризантемы в хрустальной вазе… Ей уже налили кофе, но она все держала руки на коленях, видимо не зная, как взяться за чашечку, походившую на распустившийся бутон.
— Нарядно вы пьете кофе, — хихикнула Ирка.
— Сегодня суббота, — объяснила Людмила Николаевна.
— Я постричь-побрить могу. И шить умею. Вот эту ирокезку сама спроворила.
— Очень мило, — согласилась Людмила Николаевна, полагая, что гостья ищет тему для разговора.
Леденцов видел Ирку злой и ласковой, задумчивой и отчаявшейся видел, но, пожалуй, впервые нашел в ее лице страх. Она боялась накрытого стола. Или мамы? И он стал придумывать, как помочь ей, своей невесте.
— Я хозяйственная. Тетки сосиски или сарделки берут потому, что им стряпать неохота: скоро варятся. А я вместо сарделки лучше мяса куплю на жареху, — поделилась Ирка, произнося «сардельки» твердо, как «Дарданеллы».
— Она дрочены варит, — подтвердил Леденцов.
— Какие дрочены? — спросила мама.
— Пончики из картошки.
— Запеканка из картошки, — поправила Ирка.
Леденцов догадался: она
— Ира, пейте кофе, — напомнила Людмила Николаевна.
— Я не жадная, всегда «капусты» одолжу…
— А свеклы? — улыбнулась Людмила Николаевна.
— Мама, «капуста» — это деньги, — разъяснил Леденцов.
— Мне «бабок» хорошему человеку не жалко.
— У вас есть бабушки? — неуверенно спросила Людмила Николаевна.
— Мама, «бабки» тоже деньги.
— Ах так…
Леденцов предвидел, что эта первая встреча будет натянутой. Проинструктировал маму, все ей объяснил и рассказал. Мама даже согласовала с ним вопросы, которые ей хотелось бы задать гостье. Но Ирка сидела нервно и со страхом на лице вертела свою фенечку. Впрочем, поддерживать беседу — обязанность хозяйки дома. Но на лице хозяйки дома он увидел то недоумение, которое расстраивает все замыслы.
— Я детей люблю, — сказала Ирка с такой нотой, будто уже знала, что ей тут не поверят.
— Не сомневаюсь, — коротко заверила Людмила Николаевна.
— Хоть мальчиков, хоть девочек. Мне без разницы. У нас в третьем корпусе жила молодая пара, ребенка ждали. Отцу хотелось мальчика. Вычитал в иностранном журнале, что беременная мать должна пить уксус. И поил каждый обед. Верно, родился мальчик, но с кислым выражением лица.
— Пейте кофе, — только и нашлась Людмила Николаевна.
Леденцов предупредил Ирку насчет жаргона, но забыл про ее неиссякаемые байки.
— Я стариков уважаю…
— Давай выкладывай, — начал он злиться.
— Есть еще те детки. Мне лифтерша рассказывала. Выглянула поздно вечером в окно, а на балконе, который повыше и наискосок, ноги торчат. Думает, привиделось. И верно, утром ног нет. Глянь вечером, а они опять торчат. Так три дня подряд. А там старушка жила с сыном. Старушка-то давно уже на улицу не выходила. Пошла лифтерша в милицию… И что? Старушка померла, а сынок-алкаш, чтобы получить ее пенсию, скрыл и на ночь мертвую мамашу на холодок выносил.
— Невероятная история, — вздохнула Людмила Николаевна.
Леденцов Ирку не узнавал. Вчера она сама сварила кофе и всех напоила, были у нее и манеры, и простота, смеялась и неплохо шутила, поддерживала разговор и задавала толковые вопросы, съела килограмм овсяного печенья… Она даже капитану понравилась. А сегодня ее подменили. Кто и почему? Леденцов пристально глянул на маму. Кто и почему?
Можно продумать встречу до мелочей, исключить все бестактные вопросы, выставить старинный фарфор и сварить отменный кофе… Можно сидеть кротко и вежливо улыбаться. Но мама забыла про ту самую душу, о которой она с ним говорила вечерами; забыла сказать, что душу не спрячешь ни под красотой, ни под ученой степенью, ни под улыбкой. В маминых глазах как бы отразился и наряд Иркин, и вульгарность, и неумение пить кофе, и дикие истории — в них стоял плохо спрятанный ужас. Если все это увидел он, неужели не видела Ирка?