Чтение онлайн

Неприятности в одиночку не ходят, скорее всего ходят парами.

Машину за ним прислали, потому что Паша-гундосый направился в баню. Синий плащ сдал на вешалку. В лицо его оперативники не знали, фотографии были старые, искать в парной среди голых тел бессмысленно. И не крикнешь: «Паша-гундосый, выходи!» Поэтому встали у класса и, главное, у вешалки, куда он пришел бы за синим плащом. Но Паша обманул их так просто, что они не поверили,

проторчав в бане до закрытия. Чуть ли не под каждый таз заглядывали… Оперативник у класса узнать его не смог, а синий плащ Паша просто не взял. Может быть, он и правда внук Леньки Пантелеева?

Сперва Леденцову и другим оперативникам всыпали в Управлении, потом выдал свою порцию начальник райотдела, а уж потом и начальник уголовного розыска.

— Теперь вы, товарищ капитан, — горько предложил Леденцов, садясь в креслице и поглаживая гудевшие ноги.

Петельников задумчиво провел ладонью по щеке и подбородку, которые к вечеру начинали шуршать, намекая, что рабочий день давно кончился и уже недалеко утреннее бритье.

— С Пашей ясно, будем ловить, — добавил Леденцов. — А вот что теперь делать с Шатром? Ирка наверняка всех оповестила…

— Может быть, они от страха разбегутся?

— Задача была шире, товарищ капитан.

— Ну, перевоспитать их тебе не под силу.

— Шатер мне тоже кое-что дал…

— Например?

— Педагогические мысли.

— Поделись.

Леденцов смотрел в лицо капитана: не усмехается ли? Но взгляд Петельникова недвижно уперся в него, и лейтенант знал, что надолго — на добрую минуту, на две. Эти твердые и бесконечные взгляды мало кто мог выдержать и уж совсем никто не мог разгадать. В таких случаях Леденцов вяло отворачивался, чтобы зря не тратить нервную энергию, так необходимую для работы с преступным элементом.

— Про неосознанную жестокость, товарищ капитан. Дело в том, что всему живому больно…

— Небось на лягушках экспериментировал? — все-таки усмехнулся капитан.

— Педагоги говорят о неосознанной жестокости детей, — не принял иронии Леденцов. — Ошибаются. Жестокость неосознанной быть не может. Вот доброта бывает и неосознанной.

— Запиши, — посоветовал Петельников.

— Запишу, — упрямо подтвердил Леденцов.

— Куда?

— В толстый блокнот под названием «Мысли о криминальной педагогике, или Приключения оперуполномоченного Бориса Леденцова в Шатре».

Петельников легко встал и прошелся по кабинету, как показалось лейтенанту, с неожиданной радостью. И Леденцов завистливо подумал, что капитан не устает. С девяти тут, раз пять выезжал в город, сейчас двадцать три ноль-ноль, а шаг его силен, торс прям, и плечи развернуты. Вот только чуть потемнели щеки с подбородком. Впрочем, электробритва в шкафу.

— Если бы я записывал свои мысли, то скопились бы тома.

— Почему же не писали, товарищ капитан?

Петельников остановился и заговорил сердито, будто кого обвинял:

— Да потому что я не имею ответа на

главный вопрос: почему? Почему человек делает плохо, зная, что это плохо? Тебе попадался преступник, не слыхавший о законах? Вор, не знавший, что нельзя воровать? Убийца, хулиган, насильник, не ведавший о неприкосновенности человеческой личности?

— Нет, товарищ капитан.

— Жестокость в отличие от доброты всегда осознанна… Верно! Каждый преступник нарушает закон осознанно. Но вот почему нарушает, коли осознал? Почему бьют человека, если знают, что тому больно?

— Я об этом думаю, — сказал Леденцов вялым голосом, значащим, что пока ничего не придумал.

Петельников вернулся за стол и глянул на часы. Они лишь подтвердили ощущение времени. За окном давно тьма-тьмущая, в райотделе тихо, да и в городе глохнет шумок. Их рабочий день кончился. Впрочем, если ничего не произойдет в следующую минуту, или через часик, или ночью… Они сидели в тихом кабинете, набираясь сил, необходимых на дорогу до дому. Или просто наслаждались тишиной, впервые выпавшей за весь день.

— Но почему подростки растут криминальными, я знаю наверняка, — сказал вдруг Петельников. — Родители виноваты.

— Только родители?

— Прежде всего. За много лет работы я понял вот что… Главный враг и добросовестных учителей, и наш, и непутевых подростков — их родители.

— Есть и еще враги, товарищ капитан.

— Школа, улица?

— Нет, сами ребята.

— Не уловил.

— Почему мы спрашиваем только с родителей, школы, улицы и не спрашиваем с самих ребят? Ведь им по шестнадцать-семнадцать — люди, граждане. Пьют, курят, работают, влюбляются, детей рожают… Мы все квохчем: трудные подростки… А может, плохие люди?

Петельников с любопытством смотрел на обессиленного товарища, из которого рабочий день высосал и физические силы, и психические. Но вот спорит; едва сидит, а спорит.

— Плохими людьми их сделали родители и прочие взрослые.

— А знаете чем, товарищ капитан? Нетребовательностью. Ну что за работа для здорового парня кончить восемь классов? А учат специальности, тянут за уши. И он знает, что хулигань, безобразничай, кури и пей — все одно восемь классов дадут закончить и специальности научат. Будет он напрягаться?

— Лейтенант, идешь против времени. Есть какой-то педагог, который труд в оценках не измеряет, не наказывает и двоек не ставит.

— А ребят выпустит в жизнь, где труд оценивают, двойки ставят и наказывают?

Петельников хотел выплеснуть на лейтенанта все накипевшее против родителей, все собранное им в квартирных обходах; хотел еще раз, и подробно, рассказать про хладнокровного Желубовского, вздорнейшую бабусю Шиндорги и пьяную маму Ирки, но осекся. Он вспомнил свою мысль, сказанную, кажется, отцу Грэга. Как он ее выразил… Жизнь детей должна походить на жизнь взрослых: те же радости, те же печали, и дело лишь в масштабе. Не об этом ли говорит Леденцов?