За Сибирью солнце всходит...
Шрифт:
Девчонки продолжали хлопотать вокруг Глаши. Увели ее в умывальник, ватным тампоном промыли глаза, потом проводили в свою комнату. Глаша уткнулась лицом в подушку и продолжала плакать, повторяя одно и то же:
— Зачем вы ее привели? Зачем?..
— Да что она могла у нас украсть?
— Да она три вилки и нож в сумку положила на ваших глазах. Посмотрите все в шкатулках.
Девчата пошли в ту комнату, где была гостья, Саша открыла свою сумочку и немо опустилась на койку.
— У меня здесь были деньги... Сорок рублей.
— Ну вот...
— А у меня были серьги и кольцо...
Все замолчали.
— Что она еще могла у нас взять? — Тоня сняла сумочку со спинки стула. — Ну, конечно, взяла деньги. Тридцать два рубля было, хорошо помню... Вот так да! И у Люси в сумочке деньги были. Давайте посмотрим. — Посмотрела, но денег не оказалось.
— Проверьте в шкафу, все ли там, — сказала Глаша упавшим голосом, словно больная. Девчонки посмотрели в шкаф — там было пусто, висела только Глашина цыганская юбка.
— Это невероятно! — Тоню затрясла лихорадка. Голова у нее закружилась, и она села на койку. — Девочки, как же она могла унести все? Ведь у нее была одна сумка, туда не войдет одежда.
— Она, наверное, в окно выбросила, а там стояли те, что с ней были возле вокзала. Я же вас просила не звать ее.
— Что ж, надо заявить в милицию, — сказала Тоня. — Никуда она не уйдет, поймают...
Глаша продолжала плакать уткнувшись в подушку.
Девчонки ушли куда-то а она плакала и думала о том, что скажут ей на работе, что скажет Нина Петровна. Ничем не оправдаешься перед ними, не поверят они, что не виновата Глаша. И без милиции теперь не обойтись. Опять милиция...
Глаша продолжала плакать, уткнувшись в подушку.
Глаша подумала о Василии. Что скажет он, что скажет? Как она посмотрит ему в глаза? Нет, не поверит он, что не виновата. Опозорила она его на весь завод. Теперь стыд убьет, заглушит Глашину любовь и нежность. Ах, наверно, приснилось ей все то, что было до этого дня!..
Вечером девушки вернулись со второй смены. Еще в вестибюле их встретили Саша и другие девчонки. Они рассказали о случившемся. Просили, чтобы на Глашу ничего плохого не подумали: это они во всем виноваты. Пришли в комнату, включили свет. Глашина койка заправлена, на стуле висит ее платье, на полу стоят туфли. А Глаши нет. Ждали-ждали — нет. Заглянули в шифоньер: цыганской юбки и кофты нет. Под койкой не оказалось тапочек с опушкой. Так и есть — ушла.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Табаков вернулся из командировки спустя десять дней после бегства Глаши. Приехал он с вечерним поездом, забежал домой, переоделся и — в общежитие. Вошел во двор, глянул на знакомое окно. От окна в темноту отпрянул девичий силуэт. «Она! Ждет!» Василий вошел в вестибюль, поздоровался с вахтершей:
— Теть Вера, как бы мне Глашу вызвать на минутку?
Тетя Вера зачем-то выдвинула ящик стола, копается в нем, молчит, ключи перебирает. За спиной хлопнула дверь, Василий оглянулся, увидел Сашу Топоркову. Та смущенно кивнула ему и быстро стала
— Саша, позови Глашу, — вдогонку ей Василий. Но Саша даже не оглянулась. А тетя Вера тем временем тяжело встала со стула и пошла по коридору, в дальний конец. Вернулась, села на стул, решительно выдохнула:
— Не стой, не жди! Нет ее.
— Как нет? А где же она?
— Нет ее. Уж десять ден как ушла. Был бы ты на месте, может, ничего бы не случилось... Ждала она тебя...
И тетя Вера рассказала все, как было.
Утром следующего дня Табаков с первым автобусом ехал на Шубняк. Ехал и про себя твердил: «Нет, старая ведьма, отродье человеческое, не дам я тебе проглотить Глашу! Из зубов вырву! Я верну тебя, Глаша! Слышишь?»
У дома Гнучих увидел такую картину. Возле деревянного столба электролинии стоит незнакомый чернобородый цыган, босиком, с вилами-тройчатками в руках. Вилы направлены рожками в небо.
— Подключай, говорю, а то все равно ведь слазить на вилы будешь! Подключай, бандит! Я тебе обрежу, так обрежу... — задравши голову, рычит старик. А на столбе, у самых чашечек-изоляторов, уцепился за столб руками и железными «кошками» на ботинках парень-электромонтер. Уцепился и смотрит вниз, как кот, загнанный собаками на такую верхотуру. Не очень смело огрызается:
— Батя, мне приказано обрезать. Понимаешь? За неуплату за свет.
— А я говорю, подключай, а то пырну!
— Да я еще не обрезал. Чего шумишь?
— А я почем знаю, обрезал или нет.
— Пойди в избу, включи свет — увидишь.
— А ты этим моментом убегешь, да? Вот тебе! — Старик перехватил вилы в левую руку, правую зачем-то потер о штаны, будто хотел, чтобы рука была сухая и чистая. Смастерил аккуратный кукиш, воздел его кверху. Потом оглянулся на подошедшего Табакова:
— Слетай, парень, в избу, включи свет, а я покараулю этого бандита.
Василий зашел в избу и не узнал ее: обстановка не та, никого в избе нет. Щелкнул выключателем, оставил лампочку горящей, вышел:
— Горит, батя.
— Ну ладно, слазь, — цыган забросил вилы во двор, глянул в окно, увидел, что свет есть. Монтер слез со столба, сложил молча в сумку инструмент, закинул когти на плечи. Убедившись, что вилы далеко, сказал старику:
— Тунеядец ты, дед! С вилами кинулся на безоружного. Я же при исполнении служебных обязанностей. Попробовал бы только... А я все равно как-нибудь ночью отключу. — И ушел.
Василий спросил у старика:
— Вы, батя, Гнучий?
— Какой, какой?
— Фамилия ваша Гнучий? В этом доме Гнучие жили. Где они?
— Были да сплыли. Из-за них теперь видал, чего мне приходится. Не платили полгода за свет, бродяги. Уехали, куда — не знаю.
Василий обошел всех соседей справа, слева и напротив — никто не знал, куда уехали Гнучие. Напоследок зашел к оседлой цыганке Анисье Кудряшовой. Старуха поливала грядки в огороде. Оглянулась на скрип калитки, поставила ведро и, вытирая мокрые руки о передник, подошла к Василию.