За Сибирью солнце всходит...
Шрифт:
— Я те как раздену, я те как лягу! Бесстыжий! — выбежала в коридор.
— Ты что? — переполошился Василий.
— Он чокнутый, что ли? Заставляет раздеваться, бессовестный. Чего захотел! Пускай свою раздевает...
— Глаша, это же больница.
— Может, у вас и в цехе голые ходят, тогда мотай от меня подальше, а я пойду поближе.
— Подожди, Глаша, сейчас мы что-нибудь придумаем. Не горячись. — Василий обошел три кабинета, вышел и позвал Глашу: — Иди сюда, здесь женщина принимает...
— Еще куда-нибудь? — выйдя от
— Потерпи немного, Глаша. Осталось зайти в фотографию, на пропуск фотокарточка нужна.
По пути в фотографию Табаков успокаивающе, словно ребенку, говорил:
— Ну вот, все в порядке. А ты боялась.
— Да не боялась я. Смотри, испугал!
— А чего же ты упрямилась?
— Но ведь все-таки стыдно, как ты думал...
— Странная ты, Глаша. Гадать и просить тебе было не стыдно у всего города на виду, а тут один на один провериться у врача — застыдилась...
Она уничтожающе глянула на Василия: мол, что толку говорить с тобой, слова зря тратить.
— Ха, сравнил часы и трусы... А, ладно... Сам удивляешься, а у вас порядочки какие? Может, и фотографироваться надо нагишом?
— Не бойся, так снимут.
— Чего снимут?
— Тебя.
— Откуда снимут?
— О, господи, — не выдержал Василий. — Неужели ты и этого не понимаешь? Сделают с тебя снимок, фотокарточку? Ясно?
— А от меня-то хоть что-нибудь останется? Или всю на фотокарточку израсходуют?
— Глаша, знаешь, хватит притворяться. Ты что, не видела фотографий на витринах?
— Видела, не слепая. Там все девки сидят с голыми спинами и головы вот так повернуты. — Глаша развернула голову назад и даже руки в бока уперла. — Потренироваться, что ли?
— Ладно, — остановил ее Табаков, — там на месте потренируешься.
Зашли в фотографию. Фотограф копался в темном углу. Только вышел на свет, Глаша первой приветствовала его:
— Здорово, хозяин!
— Здорово, гостья! Проходи, садись вон на тот стул. Или вы вдвоем?
— Да нет, — пояснил Табаков, — на пропуск ее. Она в наш цех оформляется.
— Ясно, — пробормотал фотограф, — ясненькое дело. Ты садись прямо, вот сюда лицом. Так... Головку повыше. О, нет, это слишком высоко. Вот так. Внимание, снимаю!
— Снимай, да быстрей! — сказала Глаша.
— Ну что же ты! Зачем рот открываешь! Испортила кадр... Давай не шевелись, не моргай глазами, а то опять испортишь. Внимание!
— Скажи спасибо, что я тебе жизнь не испортила, — отрезала Глаша, желая закончить разговор.
Василий вынужден был вмешаться:
— Хватит вам, а то еще подеретесь. Глаша, сиди смирно, не мешай человеку фотографировать.
Глаша на миг присмирела, и фотограф воспользовался этим, сделал снимок.
— Вы свободны, мадам.
— А если я за мадам по роже дам? — Глаша вполне серьезно двинулась к фотографу. Он на всякий случай занял позицию на той стороне треноги.
— Тогда фотокарточек не будет.
Табаков
Только к вечеру сумели сдать документы для оформления пропуска. Василий почувствовал, что от голода болит голова. Глафира тоже выглядела усталой.
— Пойдем-ка, Глаша, в столовую, закусим маленько. Поди, хочешь есть?
— Как волк, собаку бы съела...
— Ну и пошли. Не собаку, а что-нибудь съедим. Наработались мы с тобой сегодня. Устала?
— Думаешь, нет? Хорош день, да побить некого...
В столовой Василий усадил ее за столик, сам взял подносы и пошел за стойку. Глянул: Глаша сидит за столом и ест сухой хлеб. Василий взял два полных обеда и для Глафиры — пирожное. Она ела стыдясь и теряясь. Хотя вилка лежала перед ней, гарнир от второго съела ложкой. Потом стала ложкой же давить шницель, но ничего у нее не получалось. От смущения отодвинула тарелку, сделала вид, что наелась. Василий незаметно наблюдал за ней.
— Ты чего же шницель не съела? Такой вкусный. Вилкой ешь.
Глаша наколола шницель на вилку целиком и съела. Достала из рукава платочек, завернула в него пирожное. Заметив, что Василий смотрит на нее вопросительно, сказала: «Отнесу Ромке, племяшу». Вышли на улицу.
— Зайдем в магазин, — предложил Василий. Он купил рассыпного печенья, пряников, конфет. — На, Глаша, Ромку угостишь и мать. Может, не так будет злиться, задобришь.
Глаша взяла кульки, и они пошли в сторону вокзала. Василий чувствовал, что устал до крайности, да и Глаша выглядела так, словно ее целый день в мешке носили, а теперь выпустили. Хотелось расслабиться, повести разговор легкий, уже не относящийся ни к устройству Глаши на завод, ни к другим событиям, связанным с ней. Однако все сводилось к Глаше, к этой новой заботе, так нежданно нахлынувшей на Василия.
— Ну вот, сейчас я тебя на автобус провожу, и ты поедешь домой...
— А потом?
— Завтра приходи к бюро пропусков, я тебя буду ждать. Часам к восьми утра приходи. Договорились?
Глаша посмотрела на Василия. Что-то ее беспокоило, было непонятным. Кто он, этот человек? Неужели и вправду такой добрый, как кажется? Неужели она потеряла способность моментально разгадывать людей? Нет, не может того быть! Но ведь раньше-то она для чего разгадывала их? Для того, чтобы сразу определить — удастся выудить десяток копеек или нет. А Василия ей теперь надо разгадать совсем для другого.
— Ох, и хи-и-трый ты! — пропела она, глядя ему в глаза.
— Ты о чем?
— Да об том, что мягко стелешь. Чо ты так примасливаешься, будто золото нашел и боишься потерять? Чо так беспокоишься за меня, а?
— А разве тебе это неприятно?
— Не знаю. Не верю я тебе. — Глашины глаза погрустнели. — Будто ты что-то нехорошее задумал...
— Я думал, ты такая смелая...
— Смелая, да неумелая.
— Неумелых учат, и тебя научим, всему.