За миг до тебя
Шрифт:
Катерина оценила масштаб бедствия по начавшей опухать щеке и надломленным бровям страдальца. На хорошем немецком она потянула его за рукав: "комм цу мир!" прямиком в ту самую клинику, и громким не терпящим возражений голосом приказала пустить немца вне очереди. Потому как с острой болью. А вставшему было на пути мужичонке заткнула рот репликой: "Сам ты фашист, садист недоделанный!"
Клауса фон Кальтенмеллера покорило в ней все: решимость, уверенность в своей правоте, напористость, но больше всего — стремление говорить с ним только по-немецки. Это было редкостью в среде местных обывателей — язык его родины здесь знали плохо, в общении с ним тут же переходили на английский. А эта девица, выше его на целую голову, щебетала сверху: "О! Мир гефельт эс, ден гутен лёйтен
На прощание они пожали друг другу руки и, вздохнув, пошли в разные стороны. Но чем больше удалялись от точки соприкосновения рук, тем медленнее становились шаги. Он окликнул ее первым: "Э-э, фройляйн!" и хлопнул себя по лбу — надо же, даже не спросил у девушки имя. Она вздрогнула и обернулась, голос его едва прорывался сквозь гул улицы. Но так позвать могли только ее.
В большом уютном доме фон Кальтенмеллеров один из залов оборудовали под музей Дитрих. Клаус позволял любимой жене собирать по антикварным лавкам и аукционам предметы, хоть сколько-нибудь связанные с Марлен. Но сумасбродная фетишистка не ограничивалась этим. Она влюбилась в искусство Полины Бодло, причем никому не могла объяснить внятно, почему именно этого модельера выбрала в идолы. Скупала вещи, демонстрируемые только Инной, отвозила в Зальцбург и развешивала в гардеробной комнате. Изредка носила, но больше любовалась. Гибель Полины Катарина восприняла как личную утрату…
И вот теперь ей выпал шанс помочь Инне Хофрост. Катарина согласилась, не раздумывая. За две недели она завалила российскую таможню тюками с всевозможными предметами первой необходимости. Правда, не учла, что для бывших земляков, никогда не пользовавшихся миксерами, тостерами и микроволновыми печами, в этих предметах особой необходимости не было. Но делать нечего, прижимистые немцы с "устаревшей" техникой расставались легче, чем с содержимым кошельков.
Инна обеспечила тостерами не только своих детей, но и соседние детские дома и интернаты. Однако ей все же пришлось прекратить поступление полезно-бесполезной техники после того, как деньги на оформление таможенных документов и транспортировку заметно уменьшили бюджет вклада. Что поделать, она должна была заботиться о конкретных детях-инвалидах. Да и кто даст гарантию, что предметы заморской роскоши из других детских домов не разойдутся по домам нечестных на руку людей?
И Света, и Инна сожалели об удобной детской мебели, оставленной в предыдущем месте обитания. Ее так и не успели вывезти, несмотря на обоюдную договоренность с РОНО. Как только обнаружили подземный бункер, всю территорию интерната законсервировали в интересах государственной безопасности. Понаехали умные солидные дяденьки на черных "Волгах", за ними плотно закрыли ворота. Никому не было дела до бездомных сирот. И отдел образования не смог помочь — разве он сила в сравнении с органами той самой безопасности?
Но и маркиза фон Кальтенмеллер не желала уходить в отставку. Она развернула бурную деятельность по рекламе фонда "Милосердие к детству" — проводила благотворительные концерты, спектакли, распродажи, выпустила буклет с фотографиями детей (сумела-таки выклянчить у Светы). Одним словом, немилосердно доила бюргеров, давя на жалость. И это сработало! Счет фонда пополнился, а мудрый Клаус (плюс ко всем его многочисленным достоинствам он работал управляющим банком, и именно это сподвигло Марата открыть там счет), славный маленький гном, как прозвала его Катарина (Der gute kleine Zwerg, между нами девочками) заставил деньги работать, пополнив счет солидной прибылью.
— Я в них не ошибся, — констатировал Марат о Клаусе и Катарине.
Инна, Света и Сергей стали подыскивать строителей и стройматериалы для нового детского дома и переоборудования клуба под школу. Новый дом должен был
Этот славный хеппи-энд омрачило известие о гибели Гарика, закадычного друга Тани и Саши. Светлана рьяно разыскивала розданных по семьям детей, вдруг им сейчас нужна помощь. Пять человек ей удалось вернуть, заставив родителей-алкоголиков оформить отказ добровольно или с привлечением органов опеки. На ее запрос по Гарику ответ пришел довольно быстро. Но почему-то из Москвы. Тетка, забравшая его в Молдавию, туда вовсе не собиралась. Она попрошайничала в метро на станции Китай-город, подключила к этому и племянника. Прилюдные судороги мальчика увеличили доход многократно. Но сидеть и спать ему зачастую приходилось на бетонном полу. Он быстро заработал двустороннюю пневмонию, "сгорел" за две недели. Тетка пропала, испугавшись следствия. А от Гарика в наследство детскому дому досталась трехлетняя сестричка, названная старинным именем Аглая. Тетка бросила ее вместе с доходным бизнесом. Да и большая уже девочка, на грудь платком не привяжешь, а доза дорогого снотворного для придания болезненного вида росла вместе с ребенком. От водки же малышка задыхалась и хрипела…
Из Москвы Светлана вернулась с Аглаей. Первой на шею ей бросилась стосковавшаяся Муша, которую "конфисковали" у недееспособной бабушки (мама Лариса давно куковала в психиатрической клинике). Муша пристально из-подлобья наблюдала за тем, как с Аглаи снимают пальтишко и сапожки, затем со всей силы толкнула малышку в спину. Та как-то беспомощно взмахнула ручонками и упала на пол лицом. Аглая от рождения была слепой.
Три недели спустя после памятного шоу на радио Инна, Саша и Сергей вместе отправились на кладбище. Могилу отца нашли без труда, кладбище в конце раздваивалось на старую территорию и только-только занятую — около пятидесяти свежевскопанных холмиков. Некоторые из них утопали в цветах. Кое-где условные оградки из вбитых в землю колышков, перетянутых проволокой или полиэтиленом. Кругом ни кустика, ни деревца. А за холмом ещё и городская свалка.
Стоя у креста с распятием и лаконичной табличкой "Евгений Литвинов", Инна пыталась осмыслить свои чувства. И не могла. Для нее отец умер давным-давно, когда отрекся от семьи. И смерть реальная мало что меняла. Сначала она и правда мечтала встретить его, сочиняла слова, которые должна произнести. Когда стала писать в газету, ей так хотелось, чтобы он прочел. И удивился, и даже восхитился: ну надо же, его Нульча — публичный человек…
Но не встретила. И перестала ждать этой встречи после рождения Саши. Тогда ее предал Славик, не выдержал груз проблем, сдался. Значит, он был таким же слабым, как и папа Женька. Ей предстояло воспитывать сына, а слабаки в этом сомнительные помощники.
И вот теперь она нашла отца. И Саша стоит рядом, и никуда она его больше от себя не отпустит. Инна оперлась на плечо подросшего сына. Сергея она тоже никуда не отпустит. Она, не глядя, нашла его руку, сжала пальцы.
"Прости меня, папа. Я не была тебе плохой дочерью. И ты не виноват, что так сложилась жизнь. Ты наконец упокоишься с миром. А нам нужно жить дальше…"
— Мы будем приходить сюда? — спросил Саша.
— Да.
— А та женщина нас не прогонит?
— Конечно, нет. Ведь это мой отец, твой дед. Другого у тебя уже не будет…
До самого дома она не отпускала сережину руку. А вечером привела его в спальню, включила ночник, осветивший разложенную постель.
— Останься со мной, пожалуйста.
Его лицо болезненно скривилось.
— Инна…
— Я прошу тебя, Сережа. Я больше не хочу быть одна. Я не могу позволить тебе уйти.
— Инна, я калека.
— Я знаю. Я чувствую, как тебе больно. До сих пор больно. Сережа, потрогай меня, прикоснись…
Он подчинился как во сне. Кончиками пальцев погладил ее губы, глаза, выбившуюся из-за уха льняную прядь. Она завладела его рукой и плавно провела ею там, где он никогда не посмел бы прикоснуться.