Язычник
Шрифт:
Тихо в заветной комнате. Стены коврами да шкурами завешены. Окон нет – только продух под крышу.
– Что молчишь? – недовольно спрашивает Роговолт. – Не помнишь, что отец говорил?
– Помню, – Славка отрывает взгляд от идола, прямо, без смущения, глядит на полоцкого князя. – Ничего он не говорил насчет водимой жены. Ярополк – христианской веры. Если возьмет Рогнеду, то не водимой, а единственной.
– Что значит – если?
– Если уговорит его батюшка мой.
– Если? – Насупленный Роговолт – точь-в-точь как серебряный Перун. Небось с него мастер
– Любит великий князь жену свою, – честно отвечает Славка. – Пригожа очень.
– Что, красивей моей Рогнеды? – ревниво интересуется Роговолт.
– Этого я сказать не могу, – уклоняется от прямого ответа Славка. – Красоту каждый по-своему видит.
– Это кто же тебя такой мудрости научил? – удивляется полоцкий князь, внимательно разглядывая безусого гладкощекого гридня.
– Так матушка моя говорит, – честно отвечает Славка.
Роговолт хмыкает. Не очень-то он верит в женскую мудрость.
– А сам – как думаешь? – спрашивает он Славку. – Кто краше: Рогнеда или ромейка?
И опять Славка отвечает честно:
– Княгиня киевская краше. Но княжна Рогнеда – лучше.
– Почему так думаешь?
«Потому что за ромейкой – одна лишь красота, а за дочерью твоей – Полоцк, – мысленно произносит Славка. – А дружба с Полоцком Киеву нужна. Если станет Полоцк с ляшским королем дружить, Киеву это невыгодно».
Но так говорить нельзя. А что сказать?
– Потому лучше, что в дочери твоей не одна лишь красота – порода добрая чувствуется, – находится Славка. – От княжны же не только красота нужна, но и потомство сильное. Ее детям в Киеве княжить.
Честно сказать: не Славкины то были слова. Это Йонах так говорил. И не про женщин, а про лошадей. Да только и для женщин Йонахова мудрость тоже сгодилась. Однако про княжение Славка придумал сам.
Роговолту Славкин ответ нравится, но от сомнений не избавляет:
– Так отошлет Ярополк ромейку – иль нет? Что отец твой мне передать велел?
И в третий раз Славка отвечает честно:
– Батюшка так сказал: попробует он Ярополка уговорить. Но ты, княже, не сомневайся. Если батюшка что-то хочет, значит, так и получается. Так было всегда и так будет.
На этом князь Славку и отпустил. Не одарил ничем, однако и недовольства не выказал.
Одно Славке не понравилось: ничего не спросил полоцкий князь о батином здоровье. Все спрашивали, а Роговолт – нет. Может, ему уже донесли, что воевода Серегей поправляется?
Полоцкому князю Роговолту на здоровье своего бывшего дружинника было наплевать. Куда больше его волновало: кому отдать предпочтение? Польскому князю Мешко? Или киевскому князю Ярополку? Кому – выгоднее?
Глава седьмая
Набег
Владимир не зря ходил с викингами грабить франков. Многому научился. Вои его шли – как по чужой земле. Быстро, скрытно. Первыми – разведчики из Владимировых гридней, за ними – отряды наемников-викингов с проводниками из хорошо знавших эти места новгородцев. Они на полдня пути опережали
Гридни бывают бывшими. Гридни-варяги – нет. Варяг – это воин всегда. Даже когда разменяет седьмой десяток.
Рузлай услышал врагов раньше, чем увидел. Но еще раньше учуяли собаки. Мохнатые волкодавы первыми бросились на перемахнувших через частокол чужих – и первыми приняли смерть. Нурманов было трое. Но даже три нурмана – это очень много. И сотне смердов с ними не совладать.
Следующими приняли смерть четыре холопа Рузлая и его невестка. Этих нурманы прикончили еще быстрее, чем собак.
Разобравшись во дворе, нурманы разделились. Двое побежали вокруг дома, а третий – в дом.
Рузлай услышал собачий рык и визг, потом – жалобные вопли своей челяди. Затем – короткие выкрики по-нурмански. Рузлай все понял. Ему было очень жаль погибших. Особенно – беременную невестку, которую он взял к себе, когда младший сын ушел в дальний поход и не вернулся. Еще он подумал: хорошо, что жена умерла прошлой весной. И еще: хорошо, что род не пресечется, – старший сын Рузлая живет в Полоцке, и у него уже двое сыновей.
Ворвавшегося в дом нурмана Рузлай взял врасплох. Не ждал свирепый викинг, что в доме есть кто-то, способный бить так же быстро и умело, как он сам. Выскочившего навстречу старика с топором нурман встретил встречным ударом щита, затем сунул мечом, не думая, не глядя, потому что смотрел наверх, в дыру, ведущую на чердак. Старик для нурмана был уже мертв.
И только когда меч не вошел в живое мясо, а провалился в пустоту, нурман понял, что допустил оплошность. Но исправить ее уже не мог. Меч, непонятно откуда взявшийся в левой руке славянского бонда, разорвал железную сетку кольчуги (откуда у землепашца меч, способный пробить добрую бронь?), разрезал нурманову печень. Викинг закричал…
Рузлай знал, что времени у него мало, потому что с двумя нурманами ему сейчас нипочем не справиться, поэтому он черпнул голой рукой из печи горсть угольев и метнул их наверх, в проем чердачного лаза. Там – сухое сено и связки меховых шкурок. Займется сразу. Должно заняться…
Проверить, так это иль нет, Рузлай не успел. Оба нурмана ворвались в дом через несколько мгновений после крика товарища.
Еще через несколько мгновений Рузлай был мертв. Бездоспешный старик не мог устоять против двух матерых викингов в полной броне и сам знал это. Утешало то, что умер он быстро и с мечом в руке. И душа его порадовалась, потому что бренное тело не было брошено на поругание крысам, а превратилось в прах в жарком пламени, как и положено телу уходящего в Ирий воина.