Чтение онлайн

– Вот разгрузим – тогда пожалуйста, – говорил грузчик, потирая руки о чёрную прорезиненную робу, забрызганную расплёсканными правами.

Нас права не заинтересовали, и мы ушли от них, по пути разглядывая лежащее на прилавках, но не прицениваясь.

Мы увидели, последовательно, издевательство – тонкий чёрный прут, на котором на чёрных же длинных черенках росли чёрные мелкие груши или крупные вишни; рвение – много-много клочков разорванной и жёваной бумаги.

Сегрегация имела вид огромного сита.

Лихо почему-то

продавалось строго на фунты, несмотря на то, что повсеместно перешли на новые единицы измерения.

Ассонанс и диссонанс лежали рядом, как бы компенсируя друг друга, хотя оба напоминали детские гантельки для начальных занятий спортом.

Рядом продавали тёплые-претёплые и мягкие-премягкие баю-баюшки-баю.

– Это для сна?

– Скорее для дремоты. Или для засыпания.

Всё виденное имелось в широком ассортименте.

– Скажите, а поуже у вас есть? – спросила хорошо сохранившаяся дама со склерозом на шляпке, выбирая что-то из увиденного. – Такой ассортимент не поместится в моём будуаре. Или дортуаре. А, может, тротуаре?

– В чём именно? – возмутился продавец. – Я должен знать точный размер!

– Размер разный, – продолжала дама. – Размер зависит от разных мер.

– От разных мер или от разности мер?

– Безразлично.

– Если так, берите этот, – и продавец пододвинул разноцветный ассортимент – типа деревянного ксилофона или большой детской губной гармошки. Или копии системы органных труб Рижского Домского собора.

Противоречия представляли собой обоюдоострые стрелы – без оперения, с наконечниками с обеих сторон. Некоторые из них резинились, изгибались, но не теряли остроты острий. Некоторые запутывались в клубок, откуда наружу торчали лишь острые иглы.

– Вот как выглядит «клубок противоречий»! – понял Том.

– Именно, – подтвердил Гид. – Вы представляете, какими нужно обладать талантами, чтобы его распутать? Какое нужно терпение, точность, осторожность…

Сбоку лежал и остракизм – слипшийся воедино букет колючей проволоки, типа железного веника.

А по соседству продавались слащавые сентенции. Они липли от покрывавшей их патоки. Продавец перекладывал их, время от времени облизывая пальцы.

– Бросьте вы свои сентенции! – услышали мы из-за спины.

– Эти бросишь – другие искать придётся. А где? – и он продолжил жевать свою жвачку. Там и вкуса уже никакого, наверное, не осталось.

На соседнем прилавке лежали разные поруки: круговая, квадратная, треугольная, трапециевидная и кубическая – составленные из вцепившихся друг в друга рук по локоть. Конечно, не настоящих, не живых – скорее всего, пластиковых, хотя смотрелись они очень зловеще и кроваво…

Мы стали свидетелями того, как человек, заплатив всего пять ятиков, получил нагоняй, и пошёл, бережно прижимая его к груди, чтобы не разбить.

– Куда

ты его? – спросил Том.

– На полку поставлю, под стекло.

Рядом лысоватый пожилой мужичок, шевеля губами, читал нотацию, приклеенную на стене, сдвинув очки на нос и то и дело поднимая указательный палец кверху, как бы отмечая что-то на небесах. Прочитав, аккуратно отодрал нотацию от стены, свернул и спрятал в карман.

– … не за страх, а за совесть, – пробормотал он, повторяя последние слова, – смотря как взглянуть: какой страх и какая совесть…

– А какая разница? – спросил Том.

– Вот именно! – обрадовался мужичок. – Если разница принципиальная, их и сравнивать нельзя. Если же разница непринципиальная, то сравнивать можно: объём, размеры, вес и прочие физические характеристики – как страха, так и совести.

– Вы, должно быть, большой специалист по страху и совести, – льстиво сказал Том: когда захочет, он может показаться каким угодно. – Мы встречали людей, которые продавали свою совесть.

– Это ничего. Бывают люди вообще без совести, – сказал мужичок с огорчением, вертя его между пальцами. – С таких ничего не возьмёшь. Где они её потеряли? И не продали, нет – у них её никогда не было. Да она им и ни к чему… Я считаю их никчёмными людьми.

Мы поблагодарили, хотя ничего не узнали, и сделали приставной шаг к следующему прилавку.

На прилавке лежали сморщившиеся корешки.

– Женьшень? – спросил Том, беря один в руку.

Гид испуганно схватил его за руку, отчего корешок упал обратно на прилавок.

– Это же корни зла!

– Хорошо хоть сушёные, – сказал Том, вытирая руку о штаны. Не очень красиво, зато эффективно.

– Ничего, замочишь – и сажай, – убедительно сказал продавец. – Великолепное, восхитительное зло вырастет.

– А если не намачивать? По-другому нельзя? Что-нибудь полезное из них сделать?

– Заваришь горячей водой, настояшишь трое суток – и пей. Помогает от простуды, – пожал плечами продавец. И мечтательно добавил: – Но лучше замочить…

– Трое суток ждать… Долгонько.

– Есть мнение, – робко предложил голос сбоку.

Мы повернулись.

Маленький тщедушный человечек держал в руке небольшую смятую тряпочку неопонятного цвета – то ли понятого по-новому, то ли понятного только новым людям, то ли неопрятного – вновь спрятанного.

– Это ваше личное мнение?

Человечек замялся:

– Да как вам сказать… Собственно, я разделил его с…

Тряпочку, похоже, недавно разорвали – возможно, и пополам.

Том хмыкнул и отошёл, чуть не столкнувшись с точильщиком. Хотя мог бы услышать его рекламные выкрики:

– Точу притупившиеся вкусы – до самого тонкого! Точу притупившиеся восприятия! Точу притупившиеся взгляды! До любой остроты!

– А почему бы не наточить саму тупость? – спросил Том.

Точильщик внимательно посмотрел на Тома.