Ярость
Шрифт:
– Так то в книгах! А в жизни я люблю сидеть в темной норе. И чтоб не дуло.
Он обнял меня за плечи, повел обратно. Министры поднимали головы, деликатно роняли взгляды. Возможно решили, что меня постигло великое горе: Хрюка поцарапала лапку, и президент меня утешает.
Я вздохнул и сел за стол, где светился экран компьютера. Будем искать способы, дать достойный ответ Америке. Даже я буду искать, я – человек земного шара, всего человечества. Смешно говорить о нациях или партиях человеку, который прекрасно знает, что в будущем все народы сольются в единый,
В отличие от домохозяек и академиков, что ничего не видят дальше своего носа, вижу этот далекий мир, когда все нынешние противоречия покажутся смешными. Но по всей моей шкуре поднимается шерсть, я ощетиниваюсь, когда слышу, как НАТО придвигается к нам. Даже не потому, что я – русский, патриот, и все такое. Это нечто от того, когда французские гринписовцы бросаются под русские бульдозеры, чтобы спасти от загрязнения озеро Байкал.
Да, это чувство неправедности происходящего. И осознания, что ты вправе в схватке с более сильным противником взять что-то в руки... или применить то, что тот, более сильный, громко называет запрещенным приемом. Когда сильный борется со слабым, то для слабого оправдано применение любых средств.
Глава 23
Через час, когда я перестал что-либо соображать, даже чашка крепкого кофе не помогла, сходил в столовую, в который раз подивился богатству и размаху, эти люди себе ни в чем не отказывают, взял пакет пирожных, да побольше, а когда вернулся в большой кабинет, возле стола Кречета пристроился на стульчике Кленовичичевский. Лицо его было красным, волосы всклокочены, он нервно всплескивал дряблыми от старости руками:
– При попытке к бегству?.. Но это же... Это же произвол!.. Это уже было. Даже не при прошлом режиме, а в позапрошлых... Я застал еще сталинские времена, когда вот так... Права человека...
Кречет метнул на меня косой взгляд, мол, что за жизнь у президента, когда подчиненные жрут сладкое в три горла, а ему отдуваться перед интеллигенцией, доказывая, что он не верблюд и не диктатор.
– Аполлон Вячеславович, – говорил он мягко, словно собирался нести яйца, – я вас очень люблю. Я восхищался вами еще мальчишкой, когда ловил бибисишку, там о вас здорово рассказывал Анатолий Максимович Гольдберг, хорошо помню его голос. Как вы страдали в лагерях, мужественно отстаивая права человека. Но пора подумать и о правах общества! У него тоже есть права... Черт, да нет у него никаких прав! У человека есть, а у общества – нет. А настал тот момент, когда права человека наступают на права общества. Скажите, у нас есть специалисты по правам общества?
Он опешил:
– Права общества? Что это?
– Вот видите, – проговорил Кречет. – Все века человек боролся за свои права: против князей, церкви, царей, президентов, генсеков... наконец одолел всех. А еще Достоевский говаривал: широк человек, широк! И добавлял: я бы – сузил. Простой человек получил право не только высказывать свое мнение, но вытребовал и все прочие свободы. Сексуальную, бисексуальную, порнуху. Вот только не видел пока на экранах,
Коган, с интересом прислушиваясь, прервал с испугом:
– Не подсказывайте идеи!
– Что, боитесь, что Степан Викторович перейдет в киноактеры?
– И это есть, – признался Коган, – все-таки у актеров доходы выше. Да и увильнуть от налогов проще... А если не отпустите своей железной рукой, то другого найдут с такой же... гм... начнутся съемки!
– А вон Аполлон Вячеславович не верит.
– Поймут как указание президента!
– Плевали они на мои цэу, – отмахнулся Кречет.
– Ну тогда украдут идею. Идея-то ценная!
Кленовичичевский растерянно поглядывал то на Кречета, то на Когана, не понимая, когда от серьезного разговора перешли к шуточкам, и перешли ли. А Краснохарев с другого конца стола бухнул веско:
– Я производственник, не мое это дело – права людей, общества. Но мне кажется, что с наступлением прав человека совсем забыты... я говорю о чести, достоинстве, верности слову – это понятия общества, а не человека.
Кленовичичевский сказал, уже защищаясь:
– Я разве за наступление на права общества? Я за разумный баланс...
– Вот и давайте его искать. А то о правах отдельного человека, даже самого отпетого негодяя, наркомана, садиста и убийцы пекутся все, а о правах общества не слыхали даже специалисты!
Марина внесла поднос с бутербродами и с чашками кофе. Яузов с неудовольствием покосился на крохотные чашечки:
– Милая, я же просил среди этой мелюзги ставить и стакан.
Марина сказала с раскаянием:
– Ой, опять забыла!.. Что ж, вы никак не запомните как меня зовут, а я все забываю про ваш половник... или ковшик?
Он буркнул:
– Тазик. А еще лучше, принеси-ка кофейник сюда. Тебе меньше работы, да и нашему футурологу будет чем заняться.
Я перехватил его насмешливый взгляд. По-прежнему считает блажью, что президент пригласил меня в совет. Понятно, он бы взял пару прапорщиков.
– Позвольте мне, – сказал я, вклиниваясь в паузу. – По нашему министру обороны видно, что о правах общества не слыхал даже он. Остальные и подавно. Так что если сейчас хотя бы вчерне определим для себя, что это такое, то сможем двигаться дальше успешнее.
Никто не хотел лезть вперед, политики, осторожничают, страшатся все же неосторожных слов, первые минуты слышно было только чавканье да сербанье, звякали чашки. Яузов, бросив на меня странный взгляд, только что вроде бы похвалил, но неизвестно за что, осушил кофе одним глотком, луженая глотка выдержала:
– Защита общества от человека?..
Прощаясь, Кречет хлопнул себя по лбу, вернулся, пошарил в столе. Я с непониманием смотрел на листок бумаги в его руке. Он с довольным видом помахал им в воздухе: