Чтение онлайн

– Ты должна знать, Майя, – советовала ей Маккензи во время одной из их бесконечных дискуссий в школе, – что, если ты чего-то хочешь достаточно сильно – чего угодно – ты можешь добиться этого. Я в этом уже убедилась в своей жизни.

– Я хочу жить в Париже, – страстно сказала Майя, – я только об этом и думаю все время.

Маккензи закурила и глубоко затянулась.

– Если я смогла сбежать из Бронкса, – сказала она, – то ты сможешь сбежать из Манхэттена.

Майя колебалась:

– Я не знаю…

– Ох, Майя! – воскликнула Маккензи. – Решайся! Сделай то, что я сделала! Поддай под зад свою жизнь!

Ты не пожалеешь об этом!

Стоял апрель. Майя шла по холодной улице, разыскивая салон Филиппа Ру. Снова в Париже! «Я должно быть, сошла с ума», – подумала она. Вот что получается, когда даешь под зад своей жизни! Преподаватели пытались отговорить ее, убеждали, что она еще не готова. Но почему, в таком случае, она была так уверена, что Филипп Ру захочет принять ее? Она сунула руку в карман и нащупала письмо, которое получила от него месяц назад.

Майя написала ему от всего сердца, рассказала, что постигла что-то в его моделях, поняла их. Его ответ не был таким уж обнадеживающим, но он признался, что тронут ее интересом. Он написал, чтобы она зашла в его салон, если когда-нибудь окажется в Париже. Когда Майя бывала настроена оптимистично, то истолковывала его слова так, что у него есть работа для нее, когда пессимистично – что он приглашает ее зайти взглянуть на его коллекцию.

Уэйленд чудесным образом поддержал ее, пообещав стать спонсором, если Ру проявит к ней какой-то интерес. «В конце концов он может платить тебе гроши, если даже захочет тебя взять», – предостерег он.

Издалека, из Нью-Йорка, все выглядело очень просто. Но сейчас, когда она и в самом деле шла по улице Парижа к салону, после того как две ночи провела почти без сна, Майя поражалась, какой же ненормальной, заблуждающейся, просто сумасшедшей она должна была быть. Как могла американская девушка, даже не закончившая обучение, умевшая лишь кое-как обметывать петли для пуговиц, заинтересовать французского кутюрье?

Салон Филиппа Ру оказался просто частной квартирой в жилом доме. Медная гравированная дощечка украшала большую деревянную дверь, которая с щелчком отворилась в пустой каменный внутренний двор после того, как она позвонила. Молодая женщина, которая провела Майю в салон, была одета в черное платье из коллекции Ру – очень короткое, скроенное строго, как хорошая школьная униформа, черные прозрачные колготки и черные туфли-лодочки на низком каблуке.

– Он сейчас выйдет к вам, – сказала девушка по-английски с американским акцентом.

Майя положила свою папку на золоченый стул и села. Салон был тихим, спокойным, не похожим на другие дома моды, которые она посещала. Было здесь что-то успокаивающее, как в церкви, в этой тишине, в минимальном убранстве белых стен, светильниках, в серых бархатных подушках на позолоченных стульях, выстроившихся вдоль трех стен. В комнату влетел Филипп Ру, быстрый и гибкий. Он остановился, напряженный взгляд темных глаз обежал помещение, потом задержался на ней, словно споткнулся.

– Бонжур! – Его глубокий теплый голос сопровождала широкая улыбка. Его присутствие и жизнерадостность производили магнетическое действие: это был источник энергии и хорошего настроения. Его кожа сияла здоровым загаром. Он был едва ли не такого же роста, что

и она, и это почему-то привлекало. На нем был безукоризненный белый пиджак, явно его собственного фасона, с воротником и карманами, которые были как бы эхом моделей его последнего сезона. Он был похож на хирурга-виртуоза, элегантного и искушенного; в то же время, было в нем что-то земное и крестьянское. Скромность и даже какое-то смирение в его поведении контрастировали с манерами большинства людей из мира моды, которых она встречала. Она почувствовала одобрение во взгляде, которым он окинул ее одежду, новое пальто, подаренное Уэйлендом, изящные новые туфли, зачесанные назад и перехваченные простым черным бантом ее белокурые волосы и пылающие сейчас от холодного парижского ветра щеки с минимумом косметики. Он прошел к ней через всю комнату, протянул руку, и она поспешила вскочить со стула.

– Вы проделали очень длинный путь, – сказал он, – надеюсь, не только для того, чтобы встретиться со мной?

Майя кивнула, не в силах произнести и слова, потом покачала головой.

– Я бы в любом случае приехала в Париж, – пробормотала она.

Он поднял брови, словно ожидая объяснения, но она больше ничего не сказала. Хотя уже чувствовала, что сделала правильно, придя сюда. Даже несколько мгновений его присутствия сумели каким-то волшебным образом изменить ее жизнь. Взгляд его теплых глаз цвета вишни, казалось, проникал в самую глубину. Никто никогда не глядел ей в глаза, заглядывая прямо в душу.

– Могу я взглянуть? – Он указал жестом на ее папку. Филипп говорил по-английски с легким акцентом, отчасти испанским, отчасти французским. И, как все в нем, это было очаровательно.

Он медленно перекладывал листы с ее рисунками. Она отобрала лишь дюжину из числа своих лучших работ. Прекрасные пальто с несоразмерно огромными накладными карманами и клапанами, пальто с ниспадающей, складчатой массой ткани сзади. Свободные платья с необычным воротом или перекрещивающимися полосами ткани. Шитые на заказ костюмы с плавными контурами, которые он и сам любил. Она показала также все свои дизайнерские детали – плечевые швы, чрезмерные, обшитые рельефным контуром карманы и обшлага, клапаны с пуговицами.

Она следила, как его смуглые руки переворачивают страницы, как он разглядывает рисунки, а затем переводила взор на его серьезное лицо. У него были скульптурно очерченные скулы, длинные откинутые назад волосы, уже редеющие на макушке, смуглое лицо. Его взгляд был очень сосредоточенным, почти детским; он словно светился изнутри. За этим лицом наблюдать можно было без устали.

– Хорошо, – сказал он по-французски, перевернув последний лист. Потом медленно перебрал их снова. Время от времени он как бы проводил пальцем черту на каком-нибудь рисунке. Однажды он произнес:

– Это не ласкает взор, – указав на складку ткани на бедрах. – Женщины хотят видеть свои тела удлиненными, – продолжил он, подняв глаза на нее.

Каждый раз, обмениваясь взглядами, они, казалось, становились ближе. Она подумала, что, если бы они могли просто посидеть, глядя в глаза друг другу целое утро, они бы все узнали друг про друга, не вымолвив ни слова. Она заставляла себя думать лишь о профессии, не допуская ничего личного, но что-то в Филиппе Ру делало их общение именно личным.