Чтение онлайн

Пришлый поделился, что корпорация «Ручей» пала и отныне лишена прав на иномирье, янтарь совершенно обесценился — стало его на земле завались: на проводах денежный эквивалент повис, все нулёвки собою забил, и застыло в нём чёрте что, утопилось и осталось как памятник себе же. Кругом наступила инфляция.

Застрявший повар добавил, как люди из правительства хотели забрать Светилу в закрытую контору досиживать, да Полпорядка не отдал. От изучения самого себя и амнистии смотрящий отказался тоже, вместо этого отвёл высоких гостей к Бабьей Глыбе в свежевырытом котловане

и заявил, что та по прежнему представляет опасность, что уничтожить объект полностью — крайне сложно, разумнее держать вековечной консервой. Руководство сильно напугалось и попросило Вована сдерживать напасть, взамен обещая всякое содействие. И дело пошло на лад — лагерю присвоили особый статус, сказали — проси что хочешь, Владимир Правильный, ну, Вован и попросил оставить лагерь рабочим, звезду на концерт и детей своих увидеть.

Следующим же рейсом, или как назвать, прибыла его бывшая баба с детками, прежде и слыхать о нём не желавшая, и неизвестно чего семья Вована боялась больше: самого Полпорядка, его Правила, нового правительства или мирового кризиса. Жирный Стэн, в прямом смысле слова подкормленный Азаматом взамен на слухи, утверждал, что дети заплакали, когда Вован по голове погладил, но мог и соврать для красного словца, ему — обычное дело. Впрочем, плов Азаматов все высокие и низкие гости жрали за обе щеки — оголодал в миру народушко.

Пришлый повар подтвердил, что с едой до сих пор перебои, хотя электричество уже подали, но не с Ручья, а из каких-то альтернативных источников, и велотренажёр зеки на тюрьме крутить перестали. А вот жрать давали одну ерунду, да и дома на пайках особо не поправишься.

Обменявшись информацией, повара снова принялись лаяться, к вечеру оба изругались в говно и умаялись до полусмерти, но праздничный ужин приготовили: жирный бараний плов, свиной гуляш с фасолью, медовики-сметанники на весь раздаточный стол и огромный чан салата оливье с курицей и солёным огурчиком собственного производства, натуральней не бывает. Пришло время и на звезду посмотреть. В актовый зал Азаматы пришли вдвоём, как было велено, и заняли соседние места.

В зале недавно сделали ремонт — отскребли паркет и заново покрыли лаком, да не простым, а янтарным — Светила придумал, как топить мёртвую плазму и что добавлять, чтобы вышло покрытие. Застыло прекрасно и за ногу никого не цапнуло. За новым бархатным занавесом происходило шевеление, там носили аппаратуру, включали и тушили свет, переругивались, что-то со звоном уронили. Азаматы слышали, как завизжала в утробе здания рабочая нулёвка, по слухам, одна из немногих, ограниченно открытых по миру, и единственная, оставшаяся на прежнем месте. Видно сделал выводы там, наверху, кто-нибудь рангом пониже Аллаха, но явно повыше повара.

Наконец, синий бархат уехал в сторону и глазам почтенной публики предстал старичок в инвалидном кресле, лысый как колено, с серебряно-черной бородой, в щегольском костюме, крутых солнцезащитных очках и микрофоном у воротника. Там и сям из костюма торчали трубки — маэстро был подключен к кибернетической системе жизнеобеспечения кресла. За его спиной размещались музыканты, все мужики,

и ни единой сиськи не было в подтанцовке.

— Это что, Шафутинский? — ахнул один.

— Так что, Алёна Силикон не приедет? — разочаровано протянул второй. — Хоть на жопу глянул бы.

— Ты ужо насмотрелся, только небо нормальным стало…

— Это другое…

Маэстро с хрипотцой приветствовал публику и, под рукоплескания, по-прежнему прекрасным голосом, несколько усиленным и очищенным от старческого дребезжания компом, исполнил любимые хиты: «Гоп-стоп, мы подошли из-за нуля», «Ксеноволк», «На нулеве, где лишь карьер да лес кругом, среди янтарных елей и секвой…» Маэстро недавно отметил сто пятидесятилетний юбилей, так что музыканты держались настороже. Иногда он забывал текст и нёс оголтелую пургу, тогда им приходилось потихоньку ставить фонограмму.

А этого Азаматы терпеть не могли, от слова совсем, и на третьем залёте маэстро сломались. Они вообще не слишком любили шансон, другое дело — частушки. Бочком, бочком, друг за другом, повара выбрались из всеобщего ликования и пошли к себе на пищеблок.

Солнце садилось над янтарной долиной вдали, погружая зыбкий воздух ранней осени в медовую прохладную дрёму. По периметру зоны стояли Причастники Строгого Порядка, меж ними тянулись плазменные нити. Зверю не зайти мимо их янтарных глаз, зеку не выйти.

— Как он будет хавать? — спросил задумчиво пришлый повар, щурясь на Причастников подбитым глазом. — Может ему оливье миксером взбить, чтоб глотал, не жуя?

— В кресло загрузит, оно и прожует, — предположил застрявший, с ушибленной рукой. — А потом всосёт через трубочку.

На том и порешили. Стали молча собирать на подносы банкет для музыкантов, накладывая щедрые порции. Маэстро — отдельно, в самые чистые тарелки, его группе — отдельно. Музыка и восторженный шум зала доносились до пищеблока, и Азаматы слушали краем уха, представляя, как маэстро поёт, а седая сталь его бороды ходит в такт словам:

— Всё же то, всё же так,

Ты не друг, я не враг,

Так уже всё у нас с тобою…

Разошлись по любви,

Поклялись, но увы

Покурил сладкий лист

Кто-то рядом травы…

Повара, звеня фаянсом, угрюмо поглядывали друг на друга. Пелось словно про них.

— Тридцать третье сентября,

День встречания,

День, когда горят костры в глазах.

Как костёр горит вся кальянная,

День, когда послали всё нах.

— По-моему слова не те, — осторожно заметил пришлый повар, протирая настоящего стекла фужеры под газировку.

— Да что ж ты хочешь, он в таком возрасте… — пожал плечами застрявший, морщась от боли в руке. — Тридцать третье, о Аллах. Это ж сколько в году получается?

— Я календарь переверну —

Там тридцать третье сентября,

На рожу я твою взгляну —

Там тридцать третье сентября!

Ну почему, ну почему,

Нам снова встретиться пришлось?

Ведь было всё у нас, небось,

Тридцать второго, бля…

— Ей богу как про нас со мной, — задумчиво рассматривая избитое лицо двойника, произнёс застрявший.