Яма
Шрифт:
В век психиатрии каждому известно, что гений и безумие — почти взаимозаменяемые понятия. Но мне кажется, что это утверждение подразумевает, будто одно обязательно тянет за собой другое. И об этом позже мы тоже старались не думать.
Вероятно, наука так и не придумала слово, которым можно было бы охарактеризовать Мартина; это еще одна из причин, почему эти слова, этот рассказ о нем и о нас, должны быть написаны. Где бы Мартин ни был сейчас, эта история продолжается. И хотя в глубине души мне любопытно, хотя мне хочется последовать за нитью истории к ее развязке, рациональная часть моего сознания понимает
Глава 4
Думаю, теперь мы достаточно близко узнали друг друга. За эти три дня мы мало что выяснили: только говорили, пили, а затем стали скучать и утомлять друг друга своим присутствием. Раньше никого из нас не вынуждали так жить: в тесноте рядом с людьми, чьи привычки и свойства вскоре начинают докучать и злить. Раздражение проявлялось по-разному: в саркастических замечаниях, пренебрежительных уколах, что выдавались за невинные реплики. В мелочах. В незначительных вещах. Никто из нас полностью не осознавал, во что нас втянули. Кто-то высказал беспокойство по поводу надвигающихся экзаменов, кто-то пожалел, что мы заперты в подвале, вместо того чтобы готовиться. Большую часть времени мы ждали, пока настоящий момент сменится будущим: состояние, очевидно характерное для детей, как мы осознали позже.
Прошлое, настоящее и будущее: отметки на линии, которая, возможно, является промежутком от начала до конца, а может, всего лишь продолжением чего-то. Обычно мы замечаем лишь ее малую долю — часто ли вы оглядываетесь на минувшие события и действительно ли извлекаете из них уроки? Часто ли вас словно грубо хватают за плечи, разворачивают и заставляют взглянуть на то, что может произойти? Возможно, это уже случилось; а может, не случится никогда.
Только одна вещь из будущего встает перед нами, как стена из камня и пепла, — это смерть. И смерть близкого человека иногда позволяет бросить краткий взгляд в наше будущее. В человеческом сознании смерть — странное и пугающее понятие; за свою жизнь люди учатся прятать свои страхи по разным углам. Откуда берутся эти образы — прах, сухая глина? Какая внутренняя сила вынуждает нас облачать смерть в традиционные одежды, холодные и отталкивающие? И почему смерть всегда находится под землей? Но ответ на этот вопрос лежит в самом вопросе.
Рассказ продолжается. Мои мысли и воспоминания о Яме стали резче, лица и голоса на распределенных позициях более отчетливы, чем я предполагала. Та ночь пришла и ушла в черноте, и второй день наступил лишь семью часами позже, ведь наши привычные часы отхода ко сну и пробуждения меняются медленно.
Майк открыл глаза и увидел темно-серые очертания своей подушки. Призрак сна ускользнул от него и, едва он попытался вспомнить видение, исчез насовсем. Заморгав, он перевернулся и потер лицо и плечи; прищурился, чтобы разобрать цифры на часах, но ничего не было видно. Сквозь пелену сна пробивался приглушенный свет; Майк поднялся на локте и огляделся. В пяти футах слева, к нему спиной, сидела Лиз и читала книгу, освещая ее карманным фонариком. Майк улыбнулся. Тайная жизнь Лиз Шердон, подумал он и перекатился на спину. Уловив его движение, Лиз обернулась через плечо.
— Доброе утро, соня, — прошептала она.
— Привет, —
— Слишком давно. — Она чуть выпрямилась, подтянув спальник к подбородку. — Я тебя разбудила?
— Нет, я уже сам проснулся. Хотя чувствую себя неважно.
Лиз захихикала.
— Я слишком много пива выпила. Не слышал, как я ползла к туалету в три часа?
— Нет, — с улыбкой ответил Майк.
— Слава богу, у меня фонарик, а то бы пошла по головам.
— Зачем ты взяла фонарик?
Она пожала плечами.
— Лампочки иногда перегорают.
— Я впечатлен, — признался Майк. — Ты и вправду все продумала, да?
— Что ты имеешь в виду?
— Ты единственная догадалась взять полотенце. И теперь вот это. Не так уж это и важно, но я вообще не задумывался, что запихиваю в сумку.
— Наверное, я просто привыкла сама о себе заботиться.
— Это полезно, — заметил Майк, подумав, что она имела в виду.
— Возможно. — Повисла тишина. — Майк?
— Да?
— Тебе ночью снился сон?
— Не помню. А что?
— Ты что-то кричал.
Майк смутился.
— Правда? И что же?
— Да я не разобрала. Вот только что. Перед тем, как ты проснулся.
— Вот, уже разговариваю сам с собой. Помню, в прошлом походе старик Мармелад заорал: «Кролики! Будь они прокляты!» Так громко, что все проснулись, кроме него.
— Правда?
— Ага. — При воспоминании о том переполохе Майк улыбнулся.
Лиз смотрела в потолок.
— Когда фонарик горит, можно почти поверить, что над нами ничего нет, — прошептала она. — Вообще ничего.
Майк удивился ее словам, вздрогнул и неуверенно улыбнулся.
— Майк?
— Угу?
— Если хочешь, я тебе покажу кое-что.
— Что?
— Смотри. — Через секунду фонарик погас, и подвал погрузился в кромешную тьму.
— Смотри на дверь, — произнесла Лиз.
Майк невидяще уставился наверх. Перед глазами медленно плыли красно-зеленые круги, даже мягкий переход от света фонарика к полной темноте раздражал глаза. Постепенно круги исчезли.
— Видишь?
— Нет. Где? Что я должен увидеть?
— Наверху, там, где дверь. Почти в самой середине.
Майк напряг зрение.
— Нет. Ничего не вижу.
Раздался нетерпеливый шорох, и внезапно Лиз оказалась совсем рядом.
— Теперь видишь? — Маленькие девичьи ладони повернули его лицо вверх, к невидимой стене напротив, немного выше, чем он смотрел до этого.
— Кажется, да, вижу. А что это?
Над их головами, в черном небосводе, теперь, когда он знал, куда смотреть, виднелся слабый, но отчетливый маленький серый просвет.
— Замочная скважина, — прошептала Лиз и отняла руки от его лица. Через минуту Майк услышал, как она скользнула обратно в свой спальный мешок. — Правда, здорово, что в нашем небе есть звездочка?
— Довольно тусклая звездочка, — вздохнул Майк.
— Да, — согласилась Лиз. — Но все же лучше, чем ничего. И кажется, что она так далеко.
Майк кивнул.
— Да, пожалуй.
Щелкнул фонарик, и крошечное пятнышко утреннего дневного света снаружи померкло и исчезло.
— Не говори остальным, — попросила Лиз. — Это только для тех, кто рано встает.