Чтение онлайн

Решающее звено в эволюции перестроечных представле­ний — гласность. Она оказалась объектом самых ожесточен­ных атак со стороны партийно-государственного аппарата, который не хотел ни объективной информации, ни общест­венного контроля. Общими усилиями выдающихся деятелей средств массовой информации — Егора Яковлева, Виталия Коротича, Олега Попцова, Владислава Старкова, Виталия Иг­натенко, Ивана Лаптева, Григория Бакланова, Отто Лациса, Александра Пумпянского, Альберта Беляева, Владислава Фронина, Павла Гусева, Сергея Баруздина, Михаила Комис­сара и многих других, гласность буквально продиралась сквозь нагромождения лжи и всякого рода спекуляций. Их деятельность сорвала ржавые

запоры большевизма, выпус­тив правду из железной клетки на свободу.

Первоначально гласность задумывалась, по крайней мере, в моем представлении, не только в плане свободы печати, но и как ключ, открывающий двери для контроля деятельности государственных, партийных и общественных организаций. Я лично придавал этому особое значение. Осуществление та­кой задачи неизбежно взрывало систему бюрократической скрытности, которая выступала в качестве важнейшего ус­тоя режима. Гласность далеко продвинула идею демократии. В сознании людей постепенно выкристаллизовывалось пони­мание, что радикальных реформ требуют все стороны бытия.

Особым завоеванием Перестройки была свобода творче­ства. Раскрепощение таланта тоже шло с трудом, пробиваясь через бетонные завалы тупости и невежества чиновничест­ва, через мракобесие государственной идеологии, через глу­бокий духовный разлом, равно как и через групповщину в среде интеллигенции.

Теп ерь-то все смелые, а особенно храбрые говорят, что они всегда были свободными, писали и издавали, что хотели. Я же им отвечаю, что они и сейчас рабы, поскольку их «храб­рость на лестнице» питается комплексом обиды на собствен­ную трусость в прошлом. К сожалению, нас еще не озарило понимание, что беспамятство — верная дорога к повторению духовного рабства. Продолжающиеся наскоки чиновничест­ва, в том числе и высших столоначальников, на свободу слова и творчества тревожно сигналят о том, что свобода еще не стала безусловным стержнем нашего бытия.

Вернемся к противоречивому времени после XX съезда, которое во многом определило атмосферу Перестройки, равно как и сегодняшнюю жизнь. Экономисты давно вели разговор о том, что сверхцентрализованное планирование и управление обанкротились. Затрагивались, хотя и осторож­но, проблемы товарно-денежных отношений с точки зрения конкурентного рынка. У политологов наработки шли в соб­ственный стол. Идеологи продолжали привычную охрани­тельную практику, хотя споры вокруг проблемы десталини­зации постепенно взламывали стены идеологической мифо­логии.

Сталинизм выстроил своеобразную пирамиду власти. На вершине ее — вождь и его непосредственное окружение. На стыке с обществом — триумвират из партаппарата, хоз- аппарата и военно-промышленного комплекса с силовыми структурами. После смерти Сталина именно триумвират с его уже достаточно развитыми внутренними отношениями предотвратил приход к власти нового диктатора. На власт­ном пьедестале оказались четыре равновеликие фигуры — Маленков, Хрущев, Молотов, Берия. Был момент, когда пер­вую скрипку играл председатель правительства Маленков. Но мощному партаппарату это явно не понравилось, он за­нервничал. Доминирующие позиции снова и очень быстро отошли, в соответствии со сталинской доктриной власти, к партаппарату. Верх одержал Хрущев.

Но время неумолимо. В 70-х годах всевластие КПСС рез­ко пошло вниз, хотя внешний «декорум» и ритуалы продол­жали соблюдаться. Но ритуал — это лишь видимость веры, а вот ясно очерченная полярность слов и дел приобрела осо­бенно опасный характер. Контроль партаппарата быстро сла­бел, он все заметнее трансформировался в контроль ведом­ственных и местных интересов над самой партией, пошла в рост отраслевая и региональная мафиозность.

Перед

Перестройкой и во время Перестройки все четче обозначались три течения и в самой КПСС: реформатор­ское, консервативно-модернизаторское и национал-болыпе- вистское.

Преступную роль в судьбе России играет национал-боль- шевизм, способный в кризисных условиях дать региональ­ным триумвиратам, там, где они возрождаются, и новое одеяние, и новую легитимацию, и новую ширму для прикры­тия агрессивного эгоизма интересов, унавоживая почву для национал-социализма.

Консервативный модернизм включал в себя сторонников малых преобразований эволюционного типа. Таких преобра­зований, которые бы опирались скорее на прежние структу­ры и механизмы, нежели на новые. Иными словами, сторон­ники этого направления были не против журавля в небе и да­же не против того, чтобы его поймать. Но выпустить синицу из рук не хотели, боялись. Объективно такая позиция всего точнее отвечала политическим нуждам центрального хозяй­ственного и административного аппарата, а также правящих сил тех регионов, положение в которых не характеризова­лось крайностями любого рода.

Умеренный конформизм — это первоначальная Пере­стройка. По традиционным политическим меркам — это со­циал-демократическое направление, хотя и не согласное счи­тать себя таковым. Оставаясь в КПСС, оно обрекло себя на трудные испытания. Оказавшись в тисках противоречия между формой и содержанием, это направление все время рисковало разделить судьбу КПСС в целом.

Честно говоря, я тоже не был сторонником безрассудных баррикад, предпочитая накапливать критическую массу ина­комыслия, способную убедить общество в необходимости преобразований. По складу характера я романтик. Для меня особенно мучительна была эволюция «феномена ожиданий». Как психологическое явление они не тождественны интере­сам человека, не мотивируют его прямо и непосредственно. Роль их иная: ожидания выполняют функцию некоей внут­ренней «системы координат», которая позволяет выстраи­вать определенную схему приоритетов — ив сознании, и в поступках. В период Перестройки новые ожидания психоло­гически базировались на завышенной оценке потенциаль­ных возможностей социализма. Ожидания постоянно сопро­вождал прежний нормативно-фаталистический подход, исхо­дящий из того, что, если нечто представляется разумным и полезным, оно должно всенепременно состояться. Я был бо­лен этой схемой или мне казалось, что болен.

Но в таком подходе, как минимум, два существенных изъяна.

Во-первых, он не задается самокритичным вопросом: по­чему, собственно, нечто кажется наиболее разумным и раци­ональным? Что убедило многих людей в правильности Пере­стройки с самого начала? Какие из исходных посылок могли со временем обнаружить свою недостаточную прочность? Какое место в этой схеме занимают капризы инерционного сознания?

Во-вторых, нормативный подход фактически отождеств­ляет выгоду и пользу для всего общества одновременно с вы­годой и пользой для конкретного человека. Но это далеко не так, а в жизни часто бывает связано и обратной зависимо­стью: завтрашняя выгода общества требует сегодняшних жертв от человека.

Общество в немалой его части хотело перемен и проявило готовность что-то ради них предпринять. Но что именно? Го­ворилось, конечно, что суть изменений — в непременном пробуждении инициативы людей, но под идею инициативы в то время не было подведено ни экономической, ни политиче­ской основы. Такой основы нет и до сих пор, если иметь в виду массовость инициативы. Вот почему реформы шли в рваном темпе. Только гласность продолжала свою очищаю­щую работу, да внешняя политика кардинально изменила свой характер.