Чтение онлайн

Весной 1986 года появилось постановление «О мерах борьбы с нетрудовыми доходами», согласно которому нача­лось невообразимое преследование частной торговли овоща­ми, картошкой, фруктами, цветами. Началась охота за ого­родниками, за владельцами тех крохотных ферм в четверть гектара, развитие которых определило бы всю дальнейшую судьбу Перестройки.

Оба эти постановления оттолкнули от Перестройки зна­чительную часть людей.

О замшелости мышления того времени говорит и уровень обсуждения некоторых вопросов на Политбюро. Сегодня все это выглядит смешным, но тогда мы с умным видом рассуж­дали о том, можно ли строить на садовых участках домики в два этажа, с подвалом и верандой (оказалось, что нельзя), ка­кой высоты должен

быть конек на крыше садового домика. Сошлись на том, что небольшие (6 соток) садовые участки — дело допустимое, но землю надо давать только на бросовых и заболоченных местах.

Хочу особо подчеркнуть тот выразительный факт совет­ской эпохи, когда при выполнении наиболее безрассудных решений весьма эффективно продолжала демонстрировать свою силу и мобильность «система запретов». Партийные организации, милиция, власть в целом охотно и свирепо вы­полняли любые запретные постановления. В то же время вя­ло, неохотно и без всякого интереса исполнялись решения разрешительного плана, а чаще всего — просто не выполня­лись. Такова психология самой системы чиновничества, вы­ращенного на карательных и запретительных принципах. Мы не сумели создать госаппарат нового качества. Он остал­ся саботажным и продажным, бездельным и презирающим любые законы. Остается таковым и по сию пору.

Традиционных решений командно-административного ха­рактера в начале Перестройки было немало. Но вместе с этим постепенно выстраивалась и другая линия — обновлен­ческая, демократическая. Справедливо будет вспомнить, что именно в эти годы приняты постановления о кооперации, де­мократизации выборов, совместных с иностранцами пред­приятиях, правовом государстве, арендных отношениях, конституционном надзоре, об основных направлениях пере­хода к рыночной экономике и многие другие. Я привожу здесь практически официальные названия решений. Была возобновлена работа по десталинизации общества, в том числе деятельность Комиссии по реабилитации жертв поли­тических репрессий, предпринято издание «Известий ЦК КПСС», содержавших архивные документы о репрессиях большевизма. Это издание стало действенным оружием идеологической перестройки. Горбачев постепенно отходил от андроповского наследия и его методов.

Но если продвижение политической демократии было до­статочно быстрым и эффективным, то в экономике серьезно повернуться к реформам так и не удалось. Возьмем такой пример. На мой взгляд, экономически и политически опреде­ляющим вопросом Перестройки могло стать развитие малого и среднего бизнеса, особенно в малых и средних городах. И нельзя сказать, что в перестроечном Политбюро не было разговоров на эту тему. Еще на Политбюро 24 апреля 1986 го­да Михаил Сергеевич говорил о том, что «страна отстала во всем», «состояние экономики тяжелейшее», что упор надо сделать «на производстве товаров народного потребления» — это наиболее эффективный путь к экономическому выздо­ровлению. На Политбюро 17 октября 1987 года Горбачев за­явил, что «недооценка перерабатывающей промышленнос­ти — ошибка всех последних десятилетий», что малые и средние предприятия — стержень экономической политики. Я тоже предлагал тогда разработать специальную программу развития малого бизнеса, назвав ее программой «первых эта­жей». Суть ее: отобрать в городах первые этажи у чиновни­ков и организовать там частную торговлю, сферу обслужива­ния и т. д. Но к практическим делам так и не подошли. Да и сами принятые решения были формальными, в основном порученческими. Не удалось «переломить» отношение к эко­номическим реформам и со стороны корпуса «красных ди­ректоров».

Вернемся еще раз к мартовско-апрельским дням 1985 го­да. Среди всего прочего, именно в те дни закладывались кир­пичи одиночества Горбачева — человеческого и политиче­ского. В ЦК и других организациях было немало людей обра­зованных и свободомыслящих, которые сразу же потянулись к Горбачеву. Но на своем политическом и должностном уровне у него было слишком

мало тех, кто был бы готов и способен при необходимости сыграть роль интеллектуально жесткой, психологически дискомфортной, но стратегически союзной с ним оппозиции, заинтересованной в общем успе­хе. Даже не оппозиции, а просто людей, способных отстаи­вать свою точку зрения. К началу 1991 года он не только ут­ратил веру в себя, но и растерял людей, верящих в него.

Несмотря на склонность к анализу, известную наблюда­тельность, Михаил Сергеевич плохо разбирался в человече­ских характерах. Чутья на людей Горбачеву явно недостава­ло. Да и вообще в его кадровой политике — бесконечная че­реда ошибок. Поговорит с кем-то, тот поклянется в верности Перестройке, глядишь — новый начальник. А в жизни — пустельга и неумеха, а то и вертихвостка. И в целом надо честно сказать, что многие глупости, ошибки, порой грубые, объясняются киселеобразной кадровой политикой. Сильного кадрового корпуса, готового честно служить преобразовани­ям, не сложилось. Больше того, официальные кадровики в окружении Горбачева сами были против Перестройки и со­ответственно подбирали руководящие кадры, в основном из антиреформаторов.

На мой взгляд, Горбачев не смог понять, что кардиналь­ный демократический поворот требовал людей с действи­тельно новым мышлением, он продолжал повторять: «Не нужно ломать людей через колено». Людей-то ломать, конеч­но, не надо, тем более через колено, но освобождать их от функций, которые они не в состоянии или не хотят выпол­нять, — святая обязанность, если ты захотел повернуть Рос­сию к новому образу жизни. Не в сломанных ребрах тут дело, а в головах. Вот их и надо было расставлять по пригод­ности. Он же следовал старой мудрости «византийца» — иг­рать на людских противовесах и противоречиях. Эта практи­ка и не могла увенчаться успехом. У носорога — рога, и у барана — рога, но повадки разные. Носороги выжили, по­строили общество для себя, а бараны продолжают бить в ба­рабаны.

Разделение одних и тех же функций с Лигачевым я вос­принимал как недоверие к себе. Может быть, в какой-то ме­ре и поэтому вел себя порой гораздо задиристее, чем дикто­валось обстановкой. Сегодня не могу утверждать вполне уве­ренно, но отвечай я один за идеологию, возможно, был бы в некоторых случаях осторожнее, сдержаннее, а в других — определеннее и решительнее. Впрочем, нет худа без добра. В двойственности моего положения содержался какой-то вы­зов, который подталкивал к дерзости. Кроме прочего, охра­нительные по многим идеологическим и политическим про­блемам действия Лигачева служили своего рода ориентиром для действий наоборот.

Горбачев был жаден до информации. Я уже писал об этом. Но информация, поставляемая политику, обладает коварной особенностью: чем больше познает человек, тем протяжен­нее в его индивидуальном сознании оказывается линия со­прикосновения с незнаемым, неизвестным. А следовательно, больше образуется простора и возможностей для сомнений, колебаний, нерешительности. И в то же время появляется опасность оказаться в плену у текущей информации, отдель­ных ее источников или поставщиков, подпасть под чье-то влияние (хорошо, если добронамеренное).

Желающих влиять на властвующего политика, тем более на лидера, появляется всегда больше, чем нужно. За такими людьми и группами стоят разные, но вполне конкретные ин­тересы, а методы вползания в доверие отшлифованы веками. Наговоры, подхалимаж. Объективной и всесторонней ин­формации политики высокого ранга практически не получа­ют. Вот тут-то их и подстерегают спецслужбы со своей целе­направленной информацией. Вначале Горбачев умел отли­чать вымысел от правды, видел подхалимские пассажи, иногда вслух посмеивался над информационными трюками, с определенной долей брезгливости отмахивался от хитрень­кого словоблудия. Но потом... Потом интуиция стала давать сбои, захотелось «сладкого слова», которое у политических интриганов может быть только лживым.