Яконур
Шрифт:
Кирилл Яснов сидел в стороне от своего стола, в кресле для посетителей, и курил.
Яконур привычно голубел перед ним на карте.
Ответственность… инженеров, гуманитариев… за настоящее и за будущее.
Стенные часы, оставшиеся Кириллу от его предшественника, пробили четверть.
Кирилл поднялся, шагнул к окну, проверил, пришла ли за ним машина.
Погасил сигарету и направился к двери.
Старик наказывал — не опаздывать.
Желтые, белые, синие, красные трубы, больших диаметров и малых, тянулись мощным стволом,
По берегу на миллионе квадратных метров тянулись насосные станции, накопители для аварийных стоков, смесители, отстойники, фильтры. Через множество резервуаров двигался поток, которому не было конца. Сотни датчиков автоматического контроля посылали от него свои сигналы, и по сотням каналов немедленно отправлялись сюда короткие команды. Движение потока убыстрялось, замедлялось, вовсе затухало и ускорялось снова; поминутно что-то в него добавлялось, что-то изымалось из него; с ним делались превращения. Перекачка, нейтрализация, подача воздуха, перемешивание, выдувание летучих соединений, отстаивание взвешенных частиц, воздействие активным илом, внесение солей азота и фосфора, уплотнение, коагуляция, добавление реагентов…
В озере, в прикрытой первым льдом воде, население ее — видов около тысячи — занималось своими важными делами. Одни зарывались в дно, другие осваивали пространство возле камней, к которым были прикреплены, третьи ползали, четвертые плавали над ними. Дневной свет проникал в воду, окрашивая ее в мягкие тона. Каракан, Ельцовка, множество рек и ручьев бежали к Яконуру; Стрелина мчалась из него на север. Непрерывно что-то прибывало, что-то уносилось, что-то происходило. Вода устремлялась прямо и вкруговую, текла вдоль берегов и от одного к другому, опускалась на дно, взмывала к поверхности, перенося в себе все, что жило в ней и было растворено или взвешено…
Перелистав папку, Герасим сложил доклады и на титульном листе сборника, под названием, крупно написал: «Памяти Леонида Лаврентьевича…»
Вот уже который месяц жил он двойной жизнью… Внешне — все как обычно, подчёркнуто как обычно, следил за собой беспрерывно, напряженно, чтобы все — как обычно; играл — честная игра; если вдруг умолкал кто-то при его появлении или менялся чей-то взгляд — не успокаивался, пока кругом снова не делалось непринужденно, никто не должен принимать на себя то, что суждено нести ему… А внутри звенит: «Технарь, технарик!.. Технарь, технарик!.. Технарь, технарик!..» Повторяет, зовет… Он отстал…
И вот уже который день это на два голоса. «Пусть вам помогает, — добавилось, — что вы
Что мог он, человек? Против смерти?
Что мог он сделать? Что в его человеческих силах?..
Выдвинув верхний ящик, достал зеленую тетрадь.
Штурман не вернулся, не сделав, что должно. Вышел с двумя солдатами, на нартах, чтобы хоть по суше, но обойти неподдающийся полуостров.
Морозы, туманы, ветры, полярные миражи, даже солнце — все было против штурмана, писал историк. Дыхание тотчас сгущалось в облако… Сияли кругом ложные светила, почти не отличимые от настоящего… Назойливый скрип нарт… Боль в глазах, «перебитых солнцем и ветром»… На обожженном севером лице кожа стягивается и трескается, будто она сделалась тесна для тела, в трещинах выступает кровь…
Изо дня в день штурман вел журнал, записи в нем оказались подробные, обстоятельные. Штурман достиг цели: прошел и описал полуостров. Там, где материк ближе всего дотягивается к полюсу, поставил маяк. Герасим разыскал журнал у Миддендорфа, он был частично опубликован в приложении к первому тому (СПб, 1860). «Может быть, внушаемое мне достоинствами трудов штурмана уважение увлекло меня слишком далеко… как бы то ни было, но если северо-восточный мыс получит его имя, то он сохранит это имя с честию». При том, что записи в журнале были подробные и обстоятельные, — ни одного упоминания о своей усталости; иногда штурман отмечал изнурение собак, В конце каждого дня указано пройденное расстояние: 49, 58, 60 верст…
И было там нечто такое, что изо дня в день повторялось.
«Погода пасмурная, снег и туман великий, так что ничего вперед не видно, и для того стояли на месте, понеже описание чинить не можно. Пополуночи в 7-м часу погода была пасмурная и снег. Поехал в путь свой…»
«Погода мрачная со стужею, снег и туман. Пополудни в 5-м часу поехал в путь свой около морского берега…»
«Погода мрачная с просиянием солнца, поехал в путь свой…»
Когда штурман и солдаты набрели на юрту, они не смогли жить в ней: мучительная боль во всем теле. Пришлось поставить рядом палатку и неделю постепенно привыкать к теплу. Омертвевшая кожа быстро отпадала с лица…
И опять:
«Пополудни в 1-м часу поехал в путь свой…»
Герасим поднял глаза от тетради.
Часы остановились…
Включил радио.
И сразу — позывные «Маяка», те, что делили на получасья их с Ольгой время в яконурской квартире!
Вскочил.
— «Маяк» о спорте…
Какой ровный, какой бесстрастный голос!
— В жизни каждого человека…
Выключить! Протянул руку. В жизни… В жизни!
— …Академиком, известным советским ученым. «Когда я иду с друзьями на лыжах, я счастлив…»
Отдернул пальцы.
— «…Я и теперь продолжаю ходить на лыжах», — говорит Леонид Лаврентьевич.
Обхватив лицо руками, шагнул прочь…
Когда открыл глаза — стоял перед окном.
Облака расходились, обнажая Солнце.
Герасим толкнул раму, она распахнулась.
Его сияние… Его сияние! То самое… Ровно светящийся собственным светом круг в космической глубине, в бездонном колодце… Мириады радиационных огней, ядерных вспышек, — звезда его планеты.
Солнце всходило со стороны Яконура над темной полосой тайги, излучая свет и тепло.