Яконур
Шрифт:
Такова была следующая стадия понимания Герасимом проблемы Яконура.
Все это он имел возможность вывести из того, о чем знал понаслышке, и из собственных своих соприкосновений с людьми, от поведения, от позиций которых, определяемых их душами и умами, — зависела, зависит и еще, по крайней мере какое-то время, будет в немалой степени зависеть судьба Яконура… Судьба. И голубой капли — и многоцветной.
Можно было иметь уверенность, что научные и технические детали всегда, по мере необходимости, будут решаться. Важно, чтобы главное поспевало за деталями.
В
Дорога пошла на перевал, в гору, становилась круче.
Последний разговор с Яковом Фомичом вернул к мыслям о долине, укрывшейся за горами, за лесами, за тысячами километров…
Толчок…
Ксения сверила отметку времени. Пошла к столу.
Толчки эти! — будто цыпленок из скорлупы тычется, разбить ее хочет и наружу выйти…
В пультовой Борис задержался. Ему приятно было постоять здесь, среди всех этих самописцев, сигнальных ламп, мнемосхем. Состав, наполнение, расход… Сюда, к этим металлическим щитам, стремилось, собиралось все, что удалось ему сделать за прошедшие годы; здесь, на этих металлических щитах, было все то, что в конце концов многого ему стоило.
Борис оглядел пульт.
По берегу Яконура на миллионе квадратных метров разместил он многокубовые железобетонные усреднители, насосные станции, накопители для аварийных стоков, аэротенки, смесители, отстойники, фильтры, пруды — аэраторы… В этой огромной системе шел процесс. Через множество резервуаров, посредством множества механизмов двигался поток, которому не будет края ни сегодня, ни завтра. Сотни датчиков автоматического контроля посылали в пультовую свои сигналы, и по сотням каналов немедленно от-, правлялись отсюда короткие команды. Движение потока убыстрялось, замедлялось, вовсе затухало и ускорялось снова; поминутно что-то в него добавлялось, что-то изымалось из него; с ним делались превращения, имевшие одну конечную Цель. Перекачка, нейтрализация, подача воздуха, перемешивание, выдувание летучих соединений, отстаивание взвешенных частиц, воздействие активным илом, внесение солей азота и фосфора, уплотнение, коагуляция, добавление реагентов… Все это происходило сейчас одновременно.
И — стоки, имевшие с водой мало общего, делались… как это определить, как назвать?
Еще не яконурская вода, но все же… еще не замкнутый цикл — безотходное производство, но все-таки… еще не идеал, но лучшая очистка, какая есть где-либо в мире, верх всего, что возможно сегодня…
До идеала далеко еще, но все же, все же! Вот оно: труд многих, память о разочарованиях и удачах, итог стольких проектов, непростого строительства и переделок… Что-то уже полностью готово, что-то лишь отлаживается, а чему-то еще предстоят испытания… Единственное, колоссальное инженерное
Что ни происходило все эти годы с комбинатом, на комбинате, вокруг комбината и что бы ни произошло дальше, как бы ни изменилось производство, куда бы ни пошла отрасль, — все не было зря: это охраняет Яконур — насколько сейчас возможно; это немалый задел впрок — опыт для него и для других… Что бы ни происходило все эти годы с ним самим, в нем, вокруг него и что бы ни случилось в будущем — он сделал важное, неотложное, все что мог сделал для Яконура, не сдался, не ушел… Остался с Яконуром и служил ему.
Он был частью всего, что делалось здесь людьми, всего, что делалось в его сооружениях, всего, что делалось со стоками. Это чувство общности и это ощущение, что его дело в его руках, — не покинуло Бориса; оно было с ним и теперь… А все это железо здесь, в пультовой, — он чувствовал себя среди него так, словно между ним и этим железом существовало родство; вернее, он просто ощущал родство, и оно существовало реально, все, что было здесь, пошло, произошло от него.
Прежде чем уехать, еще раз — вдоль щитов; Галина за ним, как уж повелось.
У крайнего Борис остановился.
Этого не было… полчаса назад этого не было.
Просмотрев ленту, взялся за переключатели; вернулся к ленте.
Течь. Где-то в дальних колодцах.
Судя по всему, пропускает задвижка — стала барахлить от толчка, или закрыл кто-то так, что с резьбы полетела. Перевел на ручное управление; не помогло.
— Вызови ремонтников, — сказал Галине. — А я пока съезжу, посмотрю, в чем дело.
Всего только белая лента, белая бумажная лента.
Человек с длинными, совершенно седыми волосами переступил с ноги на ногу.
Общее молчание… Медленное движение ленты…
Он устал до смерти, ночь в самолете, едва не опоздали к началу сеанса!
Белая лента, чистая белая бумажная лента, и ничего ка ней.
Откашлялся Старик… Главный Конструктор сказал что-то вполголоса…
Лента ползла без толку.
Внезапный грохот сзади, в тишине он был оглушителен; первая мысль — обернуться, вторая — смотри на ленту, это свалился кто-то со стула, им там из-за спин ничего не видно.
Снова тишина и молчание… Пусто.
Наконец, — потемнение на ленте с одного края, совершенно явное!
Сразу:
— Есть… Есть… Есть…
Черные строки.
Затем первые просветы в середине строк, они становятся все шире, строка за строкой; и вот проступает, определяется — округлое!
Это чувство освобождения, мгновенного счастья, и эта вдруг обнаруживаемая готовность всего в тебе к ликованию…
Хриплый голос Старика в общем крике.
Потом удивляешься себе! — подумал человек с длинными совершенно седыми волосами.