Яконур
Шрифт:
Ехали набережной.
Потянуло свежестью, какие-то знакомые запахи реки, лета пробились над разогретым асфальтом через поток машин; и несколько минут мужчины молчали.
Затем перешли к другим делам.
Герасим вынул руку из перевязи, опустил на рычаг переключения передач. Сняв ногу с педали сцепления, сел поудобнее, как привык.
Медленно выехал.
Все так же, не прибавляя скорости, двинулся в сторону шоссе.
…Да, все это время он видел перед собой только поставленные им самим цели; не оборачивался, не вспоминал ни о чем дальше
Удалось.
С собой справился.
Но кругом все продолжало жить само по себе…
Включал в машине радио — слышал позывные «Маяка», делившие на получасья их с Ольгой время в яконурской квартире… Выключал — дорогу переходила женщина с ее волосами… Это было еще все-таки вполне конкретно, однако тем не ограничивалось. Дождь пошел — и сразу воспоминание об Ольге… Дождь кончился — напоминание о ней… И так — все. Вот солнце опускается за деревья… Вот дверь хлопнула… Она была повсюду, во всем, что окружало Герасима, во всем, что происходило, во всем, что можно увидеть, услышать, осязать. Вот вода из крана… Вот дерево посреди поляны… Линейка упала… Голоса в коридоре… Ольга, Ольга, Ольга, Ольга… Ольга населяла леса и реки, возникала в явлениях природы, присутствовала в свете и огне, растворена была в воздухе, составляла материю этого мира, она была тем самым эфиром, который пронизывал все сущее во Вселенной.
То, что происходило в его жизни раньше, ему всегда удавалось понять, — даже говоря себе, что с ним происходит недоступное пониманию, он, в сущности, давал объяснение или, по крайней мере, классифицировал; многое и выстраивалось весьма четко и логично. Теперь же, когда он пытался это исследовать, выстроить во времени, найти логику, — ничего не получалось. Вот что было сначала… вот что потом… Нет, никакого понимания ему не удавалось достичь. Максимум — нечто поверхностное, неубедительное.
Он мог только вспоминать…
У поворота на шоссе остановился.
Вот она говорила ему о счастье… Вот они снимали снег друг у друга с лица…
Располагал одно за другим: это… потом это…
Вспоминал дальше.
Вот она говорила: «Ты мужчина, я верю в тебя…» Вот сказку по телефону рассказывала про Иванушку с Василисой…
Но из этого, из такого нельзя было сложить никаких рациональных построений!
Сначала необходим анализ.
Однако — дальше не разлагалось. Нельзя было разделить на элементы, исследовать по частям… Все существовало только целиком — слова, интонации, жесты, выражение глаз, цвет неба… влажность воздуха… Все вместе. И все имело значение, каждый звук в односложном восклицании, и то, как раскрылась при этом рука, и то, как медленно она двигалась в пространстве…
Что случилось? Произошло ли в нем сейчас что-то или он лишь осознал то, что в нем всегда было? Почему он оказался у Яконурского шоссе?
Ничего рационального.
Просто не мог он забыть о ней, просто — не мог без нее!
Сколько закатов потеряно и сколько найдено разочарований… Как могли его мысли пойти колеями
Ехал все медленнее, медленнее.
Как он с ней встретится? Что скажет?..
Снял ногу с педали акселератора, переставил на тормоз.
Остановил машину.
Можно ли начать новый счет времени, жизни, всего — назвать срок и с него начать, бросив худое в прошлом?
Резко развернулся и, дав полный газ, погнал машину обратно.
Придержал воротца; дождавшись, когда встали они совсем на свое место, — Кузьма Егорыч пошел дальше. Неспешно шагал через двор. На крыльце еще помедлил; оборотился привычно к Яконуру.
Тихо все…
По тому, как потянуло теплом, понял, что дверь открылась; знал: там стоит Варя; оглядел еще раз Яконур, послушал тишину, затем повернулся к Варе и вошел с ней в избу.
Фомича сегодня уж, видно, не ждать…
Пошел в горницу. Варе сказал, что чаю только попьет, и сел на табурет у окна.
От стариков разве отобьешься? По себе знаешь…
Сдвинул Кузьма Егорыч занавеску, стал смотреть на Яконур.
Борис-то хорошо, ясное дело, подготовился, и к вопросам, конечно, тоже, да разве ж ведал он, какой будет первый вопрос. А тут сразу: а сам ты откуда?..
Положил локти на подоконник.
Директор-то клуба что сказал — вопрос не по теме. Ну, народ не переспоришь, заладили: других вопросов нет, так что отвечай. И началось…
И вправду, тихо как нынче.
Напали, налетели: наплевать тебе на Яконур, вы там у себя все запакостили и к нам приехали тоже отравлять…
Кепку-то снять забыл! И Варя не сказала.
Лекция кончилась — дожидался Бориса у выхода, а тут — «скорая». Деды-то побушевали да по домам пошли, а молодого увезли. Успел все ж сказать ему, чтоб не горевал да не сердился на яконурских стариков…
Не ладится, что ли, у Вари? Так ему бы покричала.
Видать, не может человек отойти от Яконура, коли не уезжает…
Кузьма Егорыч выпрямился, положил руки на колени.
Несправедлив, значит, был к Борису. Не так судил…
Закрыл занавеску.
У Ольги-то что же там такое… Варю расспросить? Разное говорят… Нет, не может быть этого. Ольга знает… Да ничего нету такого, чтобы без любви допускало быть что к Яконуру, что к людям. И служба ведь от своей-то вины не избавляет…
Кепку-то, вправду!
А с Герасимом что? Надо будет Варю все же расспросить…
Ну что она там?
Молодые, говорят, молодые. А все на кого — на них складываем…
Поднял руку, дотянулся до кепки, сдвинул ее на затылок.
Не болели бы. Уж у Ольги хорошее было здоровье…
Зашумел вроде чайник.
Институту Чалпановы не чужие. Науке-то… Путинцев с кем ходил? С кем другим — не хотел…
Надвинул кепку на лоб.
Путинцев… Человек был, каких нет. Добрый, ко всем относился ровно… В город едет — давайте, говорит, заказы, кому что привезти надо. Запишет на листочке, кому мыло, кому что. И вот дела в городе сделает — и на базар, по магазинам. Все по тому списку привезет…