Яконур
Шрифт:
И чем тщательнее Герасим выполнял условия соглашений, чем старательнее вел свою роль, чем более демонстрировал свою принадлежность клану Вдовина и большее проявлял усердие — тем хуже становилось, ибо все это оценивалось теперь по-новому; он в полной мере вынужден был испытать последствия собственных поступков!
…Да, Вдовин начал лояльно относиться к модели, дал людей, оборудование, можно было работать…
Но условия работы были специфические… Едва Герасим получил хороший результат — выяснились новые обстоятельства: Вдовин не скрывал, что удача интересует его не только сама по себе, но прежде всего как шпилька Снегиреву; таким образом, смысл и значение усилий Герасима свелись к тому, что
Герасим чувствовал: все поворачивается не так; вот он хотел сделать большие, необходимые дела, от которых были бы польза, добро многим людям, может, тысячам, миллионам, однако все это оставалось пока еще далеко, за горами, за долами, за месяцами и годами работы, с отнюдь не стопроцентной вероятностью осуществления, а сегодня от его усилий была польза, была уже выгода нескольким не слишком хорошим людям, которым и так в общем жилось весьма благополучно, едва ли они в чем-то нуждались, могли обойтись и без этого прибавления, и было недобро — людям хорошим; выходило, что для того он изменил себя!
…Да, Вдовин поддержал радиационную очистку, дал ей зеленую улицу, можно было только радоваться его помощи…
Но затем появилось и объяснение этой поддержки. Вдовин тут выступал в качестве промежуточного звена, главная поддержка исходила из неожиданного источника — от Свирепого: ему требовалось показать, что он радеет за Яконур. Существо дела Свирского не заинтересовало, важен был только сам факт: он поддерживает яконурскую тематику; и уж этому факту надлежало быть широко известным… Таким образом, и очистка оказалась включена в чью-то игру; и выходило, что Герасим помогает Свирскому, работа Герасима оборачивалась против Яконура…
Он вернулся к этому миру со многим, что сделалось ему очень дорого; и стоило только признать, что что бы то ни было важнее этого, хоть на один час и хоть в каком-нибудь одном, исключительном случае,как обнаруживалось, что нетпоступка, который нельзя было бы совершатьбез чувства вины, не считая себя виноватым!Он вернулся к этому миру со многим, что стало ему очень дорого, и каждое прикосновение вдовинского мира было губительно, все делалось отравленным… стоками, производимыми, непрерывно, дни и ночи…
Все чаще Герасим вспоминал одно и то же… Вольный, упругий, сильный, плоты, бывало, раскалывал играючи, стремительный, молодой, прозрачный, густо-синий, поток низвергался с высоты мощным водопадом, светлея на лету. Внизу бушевал, бурлил, пенился, белый уже, непрозрачный, — обнаруживал, что нет здесь ему простора, менялся цветом; втянули его сюда, заманили; бился внизу в ловушке, терял энергию, уходил из него свет. Исчезал в трубе, выкрашенной голубой краской; водопад оказывался в водоводе. Выходил поток — усталый, вялый, грязный… обессиленный, отжатый… едва дышал, искусственно взбадриваемый. Его приводили потрудиться на доброе дело, для людей… И сколько, же разных рек и ручейков перерабатывал комбинат в стоки…
Сходился ли баланс?
Впрочем, все это — он хорошо знал — можно было повернуть иначе! Все повернуть и покатить в обратную сторону! Это зависело только от него.
Цена, которую он платил за нынешнюю свою успешность, не была чрезмерной, ее устанавливали единые правила для всех участников, и, приняв эти правила, он брал на себя не слишком приятные, но вполне обычные в своей группе обязательства, так что можно наплевать и забыть; соответствующие методы здесь необходимы и также объективно обусловлены, и с оскорбительностью их можно поступить аналогично — наплевать и забыть; механическое
Что-то перетерпеть, что-то не принимать во внимание, кем-то прикинуться, где-то обмануть себя и где-то других, чем-то пожертвовать, кого-то продать… Наплевать и забыть, наплевать и забыть. И снова его концепция, его схема, а с ними его прежнее понимание себя, прежний взгляд на мир, его место в мире — обретут устойчивость.
И — можно идти дальше. Только не смотреть по сторонам. И не оборачиваться.
Был и такой вариант решения…
Одно-единственное событие! И сразу — разлад. Он стоял у черты…
Огляделся.
Парни в белых халатах, белых пилотках и колпаках. Узкие высокие окна, закрытые стеклоблоками. Кран под потолком…
Внизу, под ногами, за шестиметровым слоем воды, — реактор.
Герасим опустил глаза…
И у самых ног своих — сквозь плекс, сквозь толщу воды — увидел свечение в глубине.
Голубое сияние! То самое…
При нынешнем освещении оно казалось бледным, слабее, чем в кобальтовом колодце. Но это было то самое сияние. Снова оно светило ему, светило сегодня неярко, но было ровным, устойчивым… То самое, что заставило его резко затормозить тогда утром, — первая остановка! Опять оно светило ему. У черты, где находился он сейчас… Остановка?
Оно горело внизу спокойно, приветно, обнадеживающе, это его заветное сияние, всегда его завораживавшее; благодатное в его жизни, оно возвращало его к дням перемен, планов, добра и любви; оно не угасало никогда и сопровождало его постоянно, не могло погаснуть или покинуть его, оно было с ним и сегодня, и эти лучи снова озаряли его путь своим неземным светом, своей звездной силой…
Так что же?..
Вдруг улыбнулся. Наклонился. Что, что?.. Склонился еще ниже.
У носков его ботинок, на поверхности воды, посреди едва заметных пузырьков — проплывал комар. Сибирский реактор!..
Герасим выпрямился. Шагнул вдоль перил. Отыскал глазами Грача.
Поднял руку и обнаружил, что держит в ней Валерин отчет.
Махнул Грачу отчетом, крикнул:
— Полетишь со мной!
Убрать, все убрать!
Выбросить, повторяла Ольга, спрятать, отослать ему — как угодно. Только чтобы не видеть, чтоб не попадалось на глаза… никогда больше…
Затеяла навести порядок! Думала, это занятие, женское, обыкновенное, привычное, поможет ей успокоиться, вернуть себе форму; думала: все по местам, все как следует, на все блеск — и начну новую жизнь.