Чтение онлайн

Как-то, придя с работы, я застал мать в слезах. Выяснилось, что у неё возник конфликт с Лёнькой, во время которого он назвал маму жидовкой. Не стерпев, мама бросилась с кулаками, он же нанес ответный сильный удар. Мама буквально тряслась от возмущения и бессилия: "Почему в этой стране каждый может безнаказанно оскорбить человека, даже такое ничтожество, как Лёнька?".

Её слова совпали с моим почему-то не очень благодушным настроем, я просто задохнулся от гнева. Побежал к Лёньке, но его каморка оказалась закрытой. Увидев, что сосед на подходе, выскочил на крыльцо и, поскольку находился выше и в более удобной позиции, с размаху заехал ему ногой в грудь. Лёнька взвизгнул: "Ты чего бьешься?", развернулся и потрусил за подмогой.

Взяв топор, я обошел дом, пришел на территорию Работяговых и сказал высыпавшим во двор "работяжкам", что убью каждого, кто еще раз оскорбит мою маму. Ни Лёнька, ни худосочные его братья на рожон не полезли. Не пришли они с разборками и потом, хотя могли бы, объединившись, накостылять мне.

Наивная мама, требуя защиты своей чести и достоинства, пожаловалась в товарищеский районный суд, был в Советском Союзе такой выборный общественный орган. На суде некие бойкие активисты пеняли Работяговым на их неправильный образ жизни, что-то лепетали о необходимости уважать национальность каждого, при этом не озвучив ни разу слово "жидовка". Ленька, требуя снисхождения, уверял, что и я оскорбил его, назвав выблядком (так он воспроизвел слово ублюдок).

Суд сделал, что мог - объявил Леньке общественное порицание, на которое ему было начхать. А через несколько месяцев от цирроза печени наш сосед умер, прожил он всего 33 года. Эта история во многом раскрепостила меня, на нечастые вопросы о своем происхождении стал легко отвечать, что все зависит от ситуации: когда нужно быть русским, я русский, когда евреем - еврей.

И все-таки слишком долго я втайне побаивался быть уличенным в "жидовстве". Не разбираясь толком в "еврейском вопросе", порой не знал, как реагировать даже на проявления "сионизма". Скажем, человек, упоминавший в позитивном контексте Израиль (тогда многие говорили ИзраИль), мною однозначно воспринимался агрессивно. Услышав впервые "Песню антисемита" Владимира Высоцкого, не понял её. Более того, воспринял как "наезд" на евреев.

Со временем разобрался: то была моя личная протестная реакция на антиеврейскую атмосферу, насаждаемую в стране. Ведь вся идеологическая машина СССР без устали разоблачала захватнические планы "подлой израильской военщины" и "агрессивного мирового сионизма". Интересно, что в те же годы словарь советской интеллигенции обогатился многими еврейскими идиоматическими выражениями, вроде азохн вэй и шлемазл. В моем студенческом окружении было модно бравировать принадлежностью к "богоизбранному народу", евреи-приятели не обходились без словечек аид, большой пуриц, тухес, никейве.

Вспоминаю забавную ситуацию во время смотра институтской художественной самодеятельности. Выступал популярный факультетский вокально-инструментальный ансамбль "Архимед-66", название которого, в виде отдельных больших букв, было закреплено на сценическом заднике. Когда между номерами в зале гас свет и прожекторы высвечивали музыкантов и инструменты, то в полумраке сцены хорошо читались только буквы "А", "И", "Д" и одна из цифр. Получалось "АИД-6". Пустяк и случайность, на который никто не обратил бы внимания, если бы не Валерка Эдвабник, клавишник "Архимеда" и первый вузовский остроумец. Он утверждал, что "хохму" организовали специально, ведь все шестеро музыкантов ВИА были евреями.

Не буду лукавить: серьезных проявлений неприязни к себе на почве национальности долго не замечал. Может оттого, что ни фамилия, ни внешность не выдавали во мне еврея. С наличием же в стране негласного официального антисемитизма реально столкнулся в 1978 году, когда работал в многотиражной газете "Днепростроевец". На появившуюся вакансию корреспондента я решил устроить своего приятеля Леню, филолога по образованию. Редактор Александр Коноваленко не возражал, парторг стройуправления Виктор Зацепилин, ответственный за идеологию, тоже. Я привел Леню, Зацепилин задал ему пару вопросов, заглянул в паспорт, пообещал подумать. А на следующий

день сказал редактору, что надо подыскать более опытного человека.

Я настаивал: у Лени получится, возьмите парня с испытательным сроком! Не убедил, а Коноваленко позже обронил фразу: "Была бы у твоего приятеля другая фамилия, его б взяли". Лёнина фамилия была Штаркер, а мой редактор до многотиражки работал в областной партийной газете и хорошо знал, что к чему. Не думаю, что парторгу было указано - евреев в газету не брать. В многотиражке "Электрометаллург", например, в те же годы работал корреспондентом Генка Фрейман, да и Леня Штаркер тут же устроился в "печатный орган" треста "Запорожстрой". Скорей всего Зацепилин примитивно перестраховывался. Ведь в главных газетах области тогда действительно работало считанное количество "лиц еврейской национальности". В чем я лично через некоторое время смог убедиться.

Редакторское место в "Днепростроевце" вскоре заняла бывший корректор "Запорожской правды" Зоя Степанова. Знающие люди растолковали, что протежирует ей любовник, средней руки чиновник из обкома партии, до этого служивший в газете. Степанова была на десять лет старше меня, любила выпить и давала понять, что готова как минимум к служебному флирту с подчиненным, то есть со мной. Она располагала приятной внешностью, и кто знает, чем бы все кончилось, если бы не профессиональная никчемность новой редакторши, затмившая для меня все женские её прелести.

Своих текстов Степанова не писала, чужие же безжалостно и необоснованно правила. Однажды она умудрилась опубликовать лишь часть моей критической заметки. Вместо того чтобы связно сократить не помещавшийся на полосе материал, Зоя просто выбросила лишние строчки. Когда я, в знак протеста, отказался выполнять её указания, редакторша привела своего мужа, попытавшегося в прямом смысле поучить меня кулаками. Кончился конфликт тем, что я ушел в "Комсомолець Запорiжжя", куда меня давно приглашали. Степанову же из многотиражки уволили - она действительно занимала не свое место. Однажды, когда я работал в "КоЗе" уже пару месяцев, ко мне подошел замредактора Петя Положевец.

– У тебя есть враги?
– поинтересовался доброжелательно.

– Да нет, вроде.

– Тогда прочитай это, - протянул Петр конверт.

Анонимный автор отпечатанного на машинке письма сообщал руководству областной "Комсомолки", что их новый сотрудник нехороший и аморальный тип, в частности верит в бога, что не может быть совместимо с работой в молодежной печати. В качестве доказательства приводились слова из "многотиражной" заметки, где я цитировал рабочего, утверждавшего, что с новым бригадиром монтажники живут как у бога за пазухой. Заканчивалась анонимка словами: "Кроме того Гаев еврей и тщательно это скрывает".

– Ты предполагаешь, кто мог это написать?
– спросил Положевец.

– Только Степанова. Никто иной на такой шедевр не способен.

– Я не дам ход письму, но ты должен знать, что у тебя появился враг. Не исключено, что копия этой бумажки ушла куда-то еще.

Будучи на несколько лет младше меня, Положевец куда лучше ориентировался в отечественных негласно узаконенных номенклатурных раскладах. Благородство и порядочность замредактора оценю позже, познав на практике как мало "инородцев", евреев в частности, возделывало в те годы запорожскую партийно-комсомольскую журналистскую ниву. В 1980-м, когда я пришел в молодежку, в штате трех главных газет области трудилось только четыре еврея. В "Индустриальном Запорожье" - Абрам Фриман и Семен Фроимчук, в "Запорiзькiй правдi" - Леонид Натанзон, в "Комсомолке" - Аркадий Копелиович. На соседнем идеологическом фронте - телевизионном - единственным евреем был кинооператор Марк Чадик, на областном радио номенклатурное национальное равенство незадолго до этого воплощал Александр Гиммельфарб, при мне уже работавший ответственным секретарем областного отделения Союза журналистов СССР.