Чтение онлайн

С первого дня рождения няня, профессиональная медсестра Летти Росс, никогда не оставляла Эдварда Крокера одного. И хотя была она молода и привлекательна, времени на ухажеров у нее не оставалось. Летти находилась на посту 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, она даже ночевала в комнате своего подопечного. Ангус Крокер боялся, что в дом проникнут похитители детей. Внизу, в долине, проживали личности, гораздые на что угодно ради денег.

Из–за этого отцовского недоверия к чужим Эдвард не играл с другими детьми, да и вообще почти не выходил на улицу. Эдвард пошел в мать, был слаб здоровьем и предрасположен к простудам, на лету ловил всякие инфекции, но Ангус не разрешал Летти вызывать врача. Он не доверял и докторам.

Он ведь сам в детстве частенько болел, и ничего.

Но Летти, будучи медицинской сестрой, в докторов верила. Дома, в Шотландии, ее брат учился на врача. И Ангус не знал, что Летти Росс переодевала Эдварда в девочку и в таком виде показывала его городским докторам, выдавая за свою дочь. В те годы повсюду свирепствовали чума и тиф, и Летти не желала рисковать. Поэтому она поклялась Господу, что сделает все, чтобы с ребенком, за которого она отвечает, ничего не случилось, и если малышу нужны лекарства, то он их получит, и пусть Ангус Крокер катится к чертям. Но, если не считать этих визитов к врачу и редких выездов под тщательным присмотром на копи и сталеплавильные заводы Крокер – Сперри, Эдвард редко покидал пределы «Гребешка». В общем, ничего особенного в этом не было. То были времена частных учителей и частных нянь, и все необходимое доставлялось Эдварду прямо на гору. Частные парикмахеры стригли его, одежду привозили на дом, а выбирала ее Летти. Школьную программу преподавали тоже на дому. У Эдварда было все, что может пожелать мальчик, – все, кроме друзей и любящего отца. У Ангуса Крокера был только один интерес к мальчику – научить сына бизнесу, чтобы тот смог однажды занять его место. А потому весь мир Эдварда крутился вокруг Летти Росс. А для все еще юной Летти, скучавшей по братьям и сестрам, Эдвард был единственным товарищем. Они вместе играли, выдумывали забавы и веселились. Но, когда Эдвард вошел в определенный возраст, они вдруг сблизились по–новому. У Эдварда и Летти Росс появилась тайная близость, о которой никто никогда не узнает.

Следующие несколько дней Мэгги изучала рынок и размышляла – какую же выставить цену за «Гребешок». В этом как раз и состоял весь фокус. Запросишь слишком мало – оскорбишь и дом, и соседей; запросишь слишком много – дом может надолго зависнуть на рынке. Для нее самой дом, разумеется, был бесценен, но тем не менее цену назначить было необходимо, и на торги его выставили за сумму чуть меньше трех миллионов – 2 800 ООО, – намного меньше, чем можно было выручить при удачном раскладе, и все же цена достойная. А для Мэгги, знавшей, за сколько уходят псевдотюдоровские новоделы, это была честная цена. «Гребешок» настоящий, а не какая–нибудь подделка. Это не просто дом, это произведение искусства.

Но, как ни любила Мэгги «Гребешок», она боялась, что продать его будет трудно. В наши дни всем подавай одно и то же: большую гостиную, объединенную с кухней, со столешницами под гранит и шкафами из вишни; в домах непременно должны быть кабинет, шкафы–подсобки, съемные рамы на окнах, чтобы легче мыть; ванна–джакузи; аудиосистема; место для обедов на свежем воздухе со встроенным грилем; гараж на три–четыре машины; школы и магазины по соседству.

«Гребешок» был бы идеален для самой Мэгги. Ей не нужна рядом школа, и кухню она предпочитает раздельную со столовой. Повар из нее никудышный, так что лучше бы никто не лез к ней с разговорами по душам, когда она пытается сварганить что–нибудь мало–мальски съедобное. И зачем барная стойка в кухне, если всегда можно сервировать настоящий обеденный стол? Еда во дворе на пластиковых тарелках также не входила в ее представления о красивой жизни. Но, увы, Мэгги была в меньшинстве.

Мэгги понимала, насколько важно правильно выставить жилье на рынок. «Гребешок» не из тех домов, рядом с которыми можно воткнуть в землю плакат «ПРОДАЕТСЯ». А как же тогда? А так: потихоньку, аккуратненько доносишь до нужных людей информацию, что дом свободен. Мэгги решила не идти обычным путем и не выставлять дом на показ риелторам. Лишняя трата времени и денег, учитывая, что только половина агентов имеют дело с дорогими особняками. Но главная причина заключалась в том, что ей не хотелось встречаться с Бебс Бингингтон.

К вечеру четверга, после того как Этель с Брендой ушли, Мэгги села за объявление, которое собиралась разослать клиентам, желающим обзавестись

«домом на горе». Черновик получился таким:

ВПЕРВЫЕ НА РЫНКЕ

Один из самых грандиозных жилых объектов города выставляется на продажу. Этот ни с чем не сравнимый, удивительно красивый особняк удовлетворит самый утонченный вкус. Элегантный и сдержанный, идеально подходящий для разборчивого покупателя, он порадует вас сводчатыми потолками, семью каменными каминами и восхитительным, с оригинальным рисунком, паркетом. Приглашаем на день открытых дверей в субботу с 2 до 4 пополудни.

Она перечитала объявление. К несчастью. Хейзел не могла дать совет, и Мэгги снедала тревога. Все остававшиеся на счете деньги она отослала «Обществу спасения» и в Красный Крест, не просить же их обратно. И кто знает, как сложится дальше. Так что пришлось взять месячный кредит в банке, чтобы как–то продержаться, и, если дом не продастся, ей грозят большие неприятности. Господи, как же не хватает Хейзел. Та вселяла уверенность во всех сотрудников: они, мол, самые умные, самые сильные и никогда не ошибаются. Да ничего подобного. С тех пор как Хейзел не стало, все идет вкривь и вкось. Мэгги сидела и думала: что же в Хейзел было такого, что и она сама, и все ее дело держалось на плаву? Рядом с ней невозможно было пребывать в дурном настроении. Но как ей это удавалось? Однажды Мэгги спросила:

– Хейзел, ты никогда ни о чем не грустишь?

Хейзел взглянула на нее с удивлением:

– Нет. А с чего мне грустить–то?

– Ну, не знаю… многие люди себя жалели бы, будь они…

– Будь они карликами? – захохотала Хейзел. – Ой, может, я бы себя и жалела, но знаешь, что сделали мои родители? Когда мне исполнилось восемь, они повезли меня на Лонг–Бич в Калифорнию смотреть конкурс красоты «Мисс Лонг–Бич».

– Зачем?

– Вот и я недоумевала. Но когда все закончилось, ведущий объявил, что настало время второго отделения конкурса, «Мисс Кроха Лонг–Бич». И на сцену вышли десять восхитительнейших лилипутов. Толпа просто взорвалась. Там были близнецы в вечерних платьях, и один лилипут, одетый в маленький китайский костюмчик, и крошечная блондинка – миниатюрная копия Джин Харлоу [23] , и ты бы видела, как топали, и вопили, и свистели от восторга тамошние матросы. Карлики сорвали больше аплодисментов, чем девушки обычного роста. Тогда я впервые увидела себе подобных и узнала, что людям нравятся карлики. Поэтому решила, что буду этому радоваться. Родители прочли в журнале о конкурсе и все подстроили. Правда, повезло мне с ними? В университетах они не учились, но были умнейшими на свете людьми.

– А кто выиграл конкурс?

– Ой, дорогая, конечно, маленькая Джин Харлоу, кто ж с ней сравнится. Теперь я понимаю, что костюмы полюбила именно с того дня. Видишь, как оно все устроено в жизни. Все не просто так случается, а для чего–то. Только подумай. Если бы я не пожелала пасхальный костюм зайца, мы с тобой могли бы не встретиться. – У Хейзел вдруг вспыхнули глаза. – А знаешь, Мэгс, на Пасху надену–ка я, пожалуй, тот заячий костюм, вот уж удивлю девчонок. Даже вот что: надо нашей фирме каждый год спонсировать охоту за пасхальными яйцами в Колдуэлл–парке.

А Пасхальный Заяц будет вручать приз тому кто найдет Золотое яйцо. Что ты на это скажешь, Мэгс? Весело будет, правда?

Мэгги могла и не отвечать. Она знала: что ни скажи, ежели Хейзел чего надумала, никто ее не остановит. А это означает, что все сотрудники агентства «Красная гора» проведут Пасху в парке, помогая искать пасхальные яйца, и в следующие две недели ей придется выслушивать бесконечные жалобы девчонок. Прятать яйца оказалось сущей морокой, но Хейзел, как всегда, была права. Получилось очень весело, а Пасхальный Заяц, вручающий главный приз, неизменно вызывал бурный восторг. Но теперь, со смертью Хейзел, Пасха ничем не отличалась от прочих обычных дней.