Я вернусь...
Шрифт:
– Совсем рехнулась, сука! – взвизгнул он и, оттолкнув Зинаиду Александровну, кубарем скатился с постели. Предмет его мужской гордости при этом чуть было не остался у секретарши в руке, но та, в отличие от шефа, самообладания не потеряла и успела вовремя разжать пальцы. – Ты что, б..., потаскуха, шантажировать меня вздумала?!
– Как это пошло, – грациозно садясь на постели и нашаривая на тумбочке сигареты, с отвращением произнесла Зинаида Александровна. – Царство победившего хама... Какой это, в сущности, нонсенс – интеллигенты в первом поколении! Потри такого интеллигента салфеткой, сними тоненький верхний слой, и обнаружится все тот же хам – грязный, подлый, заскорузлый, ничего не признающий, кроме грубой силы...
– Не у всех же бабушки были придворными б...ми, – парировал господин стряпчий, трясущимися руками натягивая штаны. – Надо же, до чего живучая порода! Давили вас, давили... Рептилия замшелая, секретутка с собачьей родословной, а туда же – шантажировать! Денег ей... Париж, блин! Женеву ей подавай!
– Вы забыли надеть белье, – холодно и вместе с тем томно заметила Зинаида Александровна, полулежа на постели в своем натуральном виде и изящно поднося к красивым губам зажженную сигарету. – Боюсь, ваша супруга будет несколько шокирована такой забывчивостью.
– Срать я хотел и на супругу, и на белье, и на тебя, потаскуха, – грубо ответил Лузгин, но трусы свои забытые все же подобрал и, скомкав, затолкал в карман.
Зинаида Александровна величественно и непринужденно пропустила очередное оскорбление мимо ушей. Она боком, очень грациозно села на постели, поджав под себя красивые ноги, и, казалось, целиком сосредоточилась на процессе курения. Длинные ресницы ее были томно опущены, на красивых, округленных для затяжки губах играла загадочная полуулыбка, изящные пальцы с идеально ухоженными ногтями привычно и как-то очень по-светски сжимали длинный костяной мундштук, и была она все-таки чертовски, ослепительно хороша – внучка фрейлины, красавица, распутная скромница, светская львица... Древняя рептилия, во всей своей наводящей ужас красе вынырнувшая вдруг из тихого омута. Глядя на нее, Андрей Никифорович вдруг почувствовал себя каким-то маленьким, неуклюжим, смешным и грязноватым – действительно, выбившимся из грязи в князи хамом, этакой зловонной сморщенной горошиной внутри тонкой, хрупкой и пустой золоченой скорлупы.
Он рывком затянул под воротом сорочки галстук, оправил пиджак, наклонившись, пригладил перед туалетным зеркалом волосы, выпрямился и расправил плечи. Шок уже прошел, Андрей Никифорович взял себя в руки и вспомнил о том, что брань и оскорбления никогда и никому не помогали в улаживании по-настоящему трудных и сложных проблем. Господин адвокат вернулся в свою золоченую скорлупу, закрылся в ней, задраился наглухо и напоследок опустил на лицо непроницаемое забрало джентльменской невозмутимости.
– Прошу меня простить, – корректно и сухо сказал он, глядя поверх гладкого голого плеча Зинаиды Александровны на вспышки рекламы в замерзшем окне. – Боюсь, я позволил себе проявить недопустимую несдержанность. Мне бы очень не хотелось, чтобы этот прискорбный инцидент как-то повлиял на... э... наши профессиональные взаимоотношения. Я... Словом, вы должны меня понять. Мужчины очень не любят, когда их бьют по... гм... ниже пояса.
– Да, – не поднимая глаз, согласилась Зинаида Александровна и, округлив губы, выпустила из них плотное дымное облачко. – Мне следовало иметь это в виду, простите. Да, вы правы, не стоило вести дело подобным образом. Мне очень жаль, поверьте...
– Так забудем? – с самой сердечной улыбкой предложил Лузгин. – Вы не подумали, я погорячился... В конце концов, не ссорятся только те, кто совершенно друг другу безразличен.
– Забудем, – с легким вздохом согласилась Зинаида Александровна. Она поднялась с постели, потушила в пепельнице сигарету, сделала шаг в сторону Лузгина, но передумала, отвернулась, подошла к окну и стала смотреть в него, крест-накрест обхватив руками голые плечи. Она не испытывала ни малейшей неловкости, разгуливая обнаженной перед своим упакованным в выходной костюм работодателем;
– Мне так не кажется, – обращаясь к ее гладкой голой спине, вежливо возразил Лузгин. – Предложение, бесспорно, любопытное, но в его нынешнем виде оно представляется мне совершенно неприемлемым. Как это ни прискорбно, но, увы... Единственное, что я могу вам твердо обещать, – это что я тщательно обдумаю ваше предложение и выдвину встречное, более... гм, прошу прощения... более разумное.
Больше всего ему сейчас хотелось прыгнуть вперед, как делал он это в Клубе, в тесном кругу потных торсов и ощеренных пастей, схватить голое податливое тело стальными пальцами, вонзить ногти в упругую плоть, в перечеркнутую предательскими поперечными морщинками, но все еще восхитительно гладкую шею, сдавить изо всех сил, чтобы хрустнула переломленная гортань, чтобы кровь брызнула из-под ногтей и вывалился наружу почерневший язык... Чтобы это красивое тело в последний раз выгнулось дугой, содрогнулось в мучительном спазме и обмякло – навсегда, навсегда...
Но как раз этого-то он и не мог себе позволить. Самый простой способ – не всегда самый лучший. Ему не раз приходилось выступать на процессах по уголовным делам, и он знал, что даже самый опытный преступник всегда оставляет следы. Другое дело, что на предварительном следствии следы эти часто остаются незамеченными, затоптанными, пропущенными... Отсюда и бесчисленные "глухари", и так называемые "нераскрываемые" преступления... Себя Андрей Никифорович опытным преступником не считал; он вообще не считал себя преступником – с какой стати? И что с того, что он был гораздо умнее и гораздо грамотнее любого самого удачливого и опытного преступника? Что с того, что о связи его с внучкой фрейлины никто не знал? Что с того, что машина его осталась стоять у конторы, а сюда он приехал на такси? Все равно кто-то догадывался, кто-то видел, слышал, чуял; в квартире полно его отпечатков, и на подушке его волосы, и в ванной его зубная щетка и бритвенный прибор, и мужские тапочки в прихожей – его тапочки, с его запахом... Запаховая экспертиза – слыхали? Есть теперь и такая, черт бы ее побрал... И, как ни старайся убрать следы своего пребывания в квартире, что-нибудь непременно забудешь. Трусы вот забыл же! Не волос на подушке, не отпечаток пальца на ручке смывного бачка – собственные трусы! Где они, кстати? Ах да, вот же они, в кармане...
И потом, эта рептилия, эта волчица благородных кровей, наверняка предвидела, что у него возникнет такое желание. Предвидела и приняла, наверное, меры. Письма какие-нибудь заготовила, предупредила кого-нибудь... Время у нее на это было. Немного, часа два, но ведь было же!
– Я подумаю, – повторил он сдавленным от ненависти голосом.
Зинаида Александровна повернулась к нему лицом и сверкнула своей восхитительной, немного печальной улыбкой.
– Не стоит затрудняться, – сказала она. – Мне не хотелось бы усугублять наши разногласия унизительной процедурой торга. Джентльмен платит не торгуясь...
– Или не платит вовсе, – добавил Лузгин.
– Или не платит вовсе, – согласилась секретарша. – Но в таком случае джентльмен должен предвидеть последствия и быть к ним готовым.
– Разумеется, – сухо сказал Лузгин. – Дамам в этом отношении проще: все последствия за них предвидят джентльмены.
Секретарша снова улыбнулась.
– Это относится только к глупым дамам, – сказала она. – К очень глупым. Таких, конечно, хватает, но их все же не так много, как вы думаете, и я к их числу не отношусь.