Чтение онлайн

Видите ли, дело вот в чем. Крупные промышленники путешествуют в космосе не часто, обычно используют трансвидео. Отправляясь на какие-нибудь сверхвысокие межзвездные конференции, как, вероятно, эти трое, они принимают спейсолин. Во-первых, у них нет достаточного опыта космических полетов, чтобы обойтись без него. А во-вторых, спейсолин очень дорог, а промышленники предпочитают пользоваться дорогими средствами. Я знаю их психологию.

Так что двое будут под действием спейсолина. А вот тот, что с контрабандой, не рискнет – даже рискуя космической болезнью. Под влиянием спейсолина

он все выболтает. Он должен сохранить контроль над собой.

Все очень просто.

«Антаресский гигант» пришел вовремя. Первым ввели Липски. У него толстые красные губы, круглые щеки и начинающие седеть волосы. Он взглянул на меня и сел. Ничего. Он под воздействием спейсолина.

Я сказал:

– Добрый вечер, сэр.

Он сонным голосом ответил:

– Сер-пантиновая Панама согреет сердце на чашку кофе.

Так действует спейсолин. Мозг этого человека отпущен на свободу. Последний слог вызывает свободные ассоциации.

Следующим вошел Андиамо Ферруччи. Черные усы, длинные и навощенные, смуглая кожа, лицо в оспинах. Он сел.

Я спросил:

– Хорошо добрались?

Он ответил:

– Лис легче фантастических штук жук и стаи птиц.

Липски подхватил:

– Птиц львиц книг за миг для всех.

Я улыбнулся. Остается Харпонастер. Я сжал в одной руке игольчатый пистолет, в другой – магнитные наручники.

И тут вошел Харпонастер. Худой, с обтянутой кожей, и хоть и почти лысый, но значительно моложе, чем выглядит на своем трехмерном снимке. И накачан спейсолином по жабры.

Я сказал:

– Черт возьми

Харпонастер:

– Ми, соль, фа, а вы сказали, в последние дали.

Ферруччи:

– Дали сняли спорная территория шла домой дорогой.

Липски:

– Дорогой, под дугой, горд, лорд.

Я переводил взгляд с одного на другого, а они все более короткими периодами продолжали нести чепуху, пока не смолкли.

Мне было, конечно, ясно: один из них играет. Он все продумал заранее и понял, что если не примет спейсолин, то окажется под подозрением. Может, он подкупил врача, вводившего раствор, или избежал этого каким-то другим способом.

Один из них играет. Это не так трудно. В субэфире регулярно идут комедии о спейсолине. Поразительно, как свободно при этом можно обращаться с кодексом морали. Вы и сами их слышали.

Я смотрел на них и услышал, как внутренний голос спрашивает:

– Ну, и как же ты укажешь пальцем на виновного?

Уже восемь тридцать, и на карте моя работа, моя репутация и моя голова, которая как-то неуверенно сидит на шее. Я отложил все это на потом и подумал о Флоре. Она не будет ждать меня вечно. Кстати, очень вероятно, что и полчаса не станет ждать.

Интересно. Можно ли соблюдать свободные ассоциации, если я заведу их на опасную территорию?

Я сказал:

– Ковер здесь как травка.

Липски:

– Травка из-под земли, ли-ли-ли.

Ферруччи:

– Ли ветер, ли снег неправедный, в Канзасе по колено.

Харпонастер:

– Но… солнце спасти навсегда борода.

Липски:

– До… статочно.

Ферруччи:

– Точно.

Харпонастер:

– Но.

Несколько

выдохов, и они иссякли.

Я попробовал снова, не забывая об осторожности. Они запомнят все, что я скажу, и слова мои должны быть совершенно невинными. Я сказал:

– Прекрасная космическая линия.

Ферруччи:

– Линия тигров и слонов полная холмов…

Я прервал его, глядя на Харпонастера:

– Прекрасная космическая линия.

– Линия в постель петель не стоит в этот день как тень…

Я снова прервал, глядя на Липски:

– Прекрасная космическая линия.

– Линия, калиния, то же что всегда, да.

Кто-то подхватил:

– Да, больность записало.

– Сало и обед.

– Бедный человек.

– Век.

Я попробовал еще несколько раз и ничего не получил. Обманщик, должно быть, немало практиковался или же у него прирожденный талант к свободным ассоциациям. Он не напрягал мозг, позволил словам выходить свободно. И он прекрасно знал, что мне нужно. Если «травка» меня не выдала, то трижды повторенные «космические линии» выдали точно. Так что он знает.

И издевается надо мной. Все три произнесли нечто, что можно истолковать как внутреннее чувство вины: «травка из-под земли», «неправедный снег», «солнце спасти навсегда» и тому подобное. Двое говорили это случайно, сами не зная почему. Третий забавлялся.

Как же мне найти этого третьего? Меня охватил приступ ненависти к нему, пальцы задрожали. Ублюдок собирается разрушить Галактику. Хуже того, он не дает мне добраться до Флоры.

Я мог начать обыскивать их. Те двое, что под действием спейсолина, не станут меня останавливать. Сейчас они ничего не испытывают: ни страха, ни ненависти, ни беспокойства, ни страсти, ни желания защититься. И если хоть один сделает малейшую попытку сопротивления, я буду знать своего человека.

Но невинные все будут помнить.

Я вздохнул. Конечно, преступника я обнаружу, но потом буду так близок к вырезанию печени, как никто из людей. Всю службу перетрясут, вонь поднимется на всю Галактику, и в поднявшейся суматохе тайна спейсолина все равно ускользнет.

Конечно, преступник может оказаться и первым. Один шанс из трех. У меня всего один, и только у Господа все три.

Черт возьми, что-то заставило их опять, а спейсолин заразителен…

Я отчаянно посмотрел на часы: девять пятнадцать.

Куда к дьяволу уходит время?

О, Боже; о, дьявол; о, Флора!

Выбора у меня нет. Я вышел, чтобы еще раз позвонить Флоре. Быстро позвонить, понимаете, чтобы напомнить о себе, если она уже не забыла.

Я говорил себе: она не ответит.

И старался подготовиться к этому. Есть и другие девушки, есть и другие…

Дьявольщина, нет никаких других девушек!

Если бы Хильда ждала меня в космопорту, я бы не вспомнил о Флоре, и все это было бы не важно. Но я в Марсопорте без Хильды, и у меня свидание с Флорой, с Флорой и ее телом, это значило: полные руки всего, что может быть мягким, ароматным и крепким; с Флорой и ее комнатами с низким тяготением, где будто плывешь в океане приправленной шампанским меренги…