Я стану Алиеной
Шрифт:
— Послушайте! — крикнул он, так и не придумав обращения. — Я не с солдатами! Я за вас!
Кто-то вынырнул рядом, и Оливер скорее носом учуял, чем увидел, что это один из парней Роланда. И свист палаша услышал, не видя клинка. Успел блокировать удар, но палка переломилась. Противник снова занес палаш, но левая рука Оливера как бы сама собой выхватила стилет из-за пазухи и вонзила его в приоткрывшийся во время атаки бок солдата. И, не успев осознать, что убил человека, Оливер потянул руку назад. Стилет с чавканьем вышел из тела, плавно сложившегося у ног Оливера. Мелькнул острый
— Где последний?
Это был тот голос.
А потом до него дошел смысл вопроса.
— На дороге. Я его оглушил.
И только тогда обернулся. Но видел он ее смутно. Темная фигура с арбалетом в руках. Только арбалет он и разглядел. А лицо как-то не определилось.
— А ты кто?
Все подробные объяснения прозвучали бы глупо, поэтому он просто сказал:
— Путник. — И хотел было задать такой же вопрос, но решил, что это было бы еще глупее.
— Ладно, — сказала она. — Иди на дорогу. Развяжи женщину. А я тут стрелы свои соберу.
Вот чем она их. Арбалетный болт доспех пробивает, не то что куртку с медными бляхами. «Дурак! — выругал он себя. — А ты чего ожидал? Адского огня?»
Узница по-прежнему лежала в телеге, но, увидев, что он приближается к ней со стилетом в руке, закричала, и даже когда он перерезал веревки на ее руках и ногах, кричать не перестала. Это был отчаянный, полный жути вой, и он напугал Оливера гораздо больше всего произошедшего на болоте. Он взглянул на свои руки, увидел, что на стилете все еще кровь солдата, и торопливо принялся вытирать его о рогожу. Женщина продолжала кричать уже с какой-то безнадежной натугой, по грязно-бледному ее лицу катились слезы.
— Не надо, — сказал он, испытывая мучительную неловкость. — Все будет хорошо. Вы свободны. Я не причиню вам вреда… — Все под непрерывные рыдания.
— Дурак! Кто ж так утешает?
Неприязненный голос, вторивший его собственным мыслям, раздался где-то за левым плечом. Еретичка стояла на дороге. Затем как-то сразу оказалась на телеге.
— Милая, — ласково произнесла она, — все, кто мучил тебя, сдохли. Они сдохли позорно, в муках, и сгниют без погребения, жабы и слизни их высосут, а вонючие их душонки сгинут в аду.
И женщина перестала плакать. Она сглотнула и села в телеге, держась за руки еретички. Оливеру всю эту тираду слышать было неприятно, но он не мог не признать, что действие свое она возымела. Погладив женщину по голове, еретичка спросила:
— А что охранник?
— Еще в себя не пришел.
Она спрыгнула с телеги, нагнулась над Куртисом.
— И не придет. — Несколько оживилась. — Ты его убил, приятель. Приложил точно в висок. Похоже, ты сильнее, чем кажешься.
Значит, он убил двоих. И ничего, ничего!
— А если ты такой сильный, — продолжала она, — бери-ка ты его и волоки к дружкам в трясину.
Это было разумно. Он ухватился за ноги мертвеца, ожидая приступа отвращения, но не было даже отвращения. Но тут его осенила важная мысль, и он остановился. Палка, стилет — все это было несерьезно. Он стянул с Куртиса перевязь с коротким
Оливер отволок труп Куртиса в болото, спихнул в воду и вернулся. Она стояла, прислонившись к краю телеги. Здесь, на дороге, было несколько светлее, и он видел ее лучше. Но черты лица никак не определялись — может, из-за освещения, может, из-за усталости. Оно казалось то нежным и почти детским, то грубым, словно высеченным из гранита, и лишенным возраста.
Порождение тумана. Из тумана вышла и в туман отыдешь, аминь.
Она кивнула в сторону серого коня Оттара:
— Беру вон того.
Значит, ему достается чалый Роланда. Логична.
— Куда мы едем?
— Не знаю, куда ты едешь. Я собираюсь доставить до дому эту несчастную.
— Хорошо, доставим ее. — И добавил: — Меня зовут Оливер.
— Ну и что?
— Не могу же я называть вас Еретичкой.
Она задумалась. Похоже, вопрос об имени для нее был из разряда «Не задавай вопросов — не услышишь лжи». И ответила странно:
— Пока что называй меня Селия.
Трудно было выбрать для нее менее подходящее имя.
Оливер поехал верхом по дороге. Селия — следом, в телеге. Сзади трусил привязанный серый. Возможно, Селия тоже предпочла бы ехать в седле, но женщина — как выяснилось, звали ее Лина — пока что править была не в состоянии. Она плохо приходила в себя, цепляясь за Селию, как младенец за мамку, и точно так же начинала плакать, если Селия отходила от нее даже ненадолго. И Селия нянчилась с ней с удивительным терпением и нежностью, а на Оливера не обращала никакого внимания. Он первоначально пытался было побеседовать с ней, рассказать о себе, но, похоже, она все пропускала мимо ушей, и он от нее отстал.
За те два дня, что они ехали по лесу, никто их не потревожил. Судя по всему, опасность здешних дорог сильно преувеличивали, неизвестно только, кто кого пугал. Туман развеивался, и окружающее все больше приобретало будничный вид. Обычный лес, в котором не водится ничего сверхъестественнее медведя или кабана. Очевидно, Оливер должен был задавать себе вопрос: что он делает в этом лесу с двумя женщинами, ни с одной из которых он ничем не связан, но из-за них же превратился из не бог весть какого, но ученого, в преступника? Но он спрашивал себя о другом: почему его совесть не мучает? Ведь должна же?
…"Ты был готов оправдать насилие над той несчастной одним лишь подозрением, что она убийца. Но когда пришло время выбора, ты встал рядом с настоящей убийцей и сам стал убийцей".
Потому что судьба.
Судьба вышла из тумана.
Нечего все сваливать на туман! Тем паче, что его уже нет.
Позади Селия о чем-то тихо переговаривалась с Линой. Затем окликнула его. Оливер придержал коня, примерился к движению телеги.
— Слушай, схолар…
— Я не схолар.
— Не важно. Расклад такой: в деревне нам показываться не след. Сворачиваем с дороги раньше и прямиком — на хутор. Версия для хозяина: на его племянницу напали разбойники, мы проезжали мимо и ее отбили. Тем более, что это, в общем, правда. Подробности оставь мне. Согласен?