Чтение онлайн

– Не опаздываем? – спросила она тревожно.

– Час пик миновал, – успокоил я.

– Но это самый центр...

– Я знаю, как туда проскочить, минуя заторы, – заверил я.

– Как?

– Все еще есть проходные дворы...

Все-таки чуть-чуть запоздали, не один я такой мудрый, устрашился, что теперь хрен отыщешь, куда приткнуть машину. К счастью, ценители поэзии Николая Рубцова богаты духовно и не обременены материально: машин вокруг здания немного, да те и не блещут роскошью.

Я перевел дыхание: не люблю ставить

свою рядом с дорогими доджами и бентли, заглушил и успел выскочить раньше, чтобы подать руку Габриэлле.

Двери распахнуты в два зала: у одного дежурят дюжие мужики в приличных костюмах, останавливают желающих войти, за их спинами маячат накрытые столы. Правда, не обильно, что-то вроде фуршета после доклада. Вход в другой зал свободен, мы тихохонько зашли и присели в заднем ряду.

Большой зал заполнен на две трети, докладчик медленно и протяжно, словно священник, говорит о духовности и глубинной нравственности нашего народа. В зале слушают внимательно, а когда докладчик закончил и поклонился, сверкнув лысиной, вежливо и сердечно похлопали.

Второй выступил с опровержением некоторых аспектов доклада, как он сказал, хотя я опровержения не уловил, а рассуждения о нравственности и духовности, преемственности поколений, что разгромили Мамая и Наполеона, создали картины Рублева и дивные комплексы Кремля и собора Василия Блаженного, показались вообще повторением основного доклада.

Габриэлла шепнула:

– Правда, хорошо говорит?

– Очень, – согласился я и, взяв ее тонкие пальцы, бережно держал в ладони. – Очень.

Она мягко улыбнулась.

– Слушай-слушай. Я читала его статьи.

– По астрономии?

– Ну, Слава...

– Извини.

– Ты же не только своей компьютерной графикой живешь?

– Да-да, прости. Он хорошо говорит. Особенно про эту, как ее, духовенность.

– Духовность, – поправила она, сдвигая брови. – Над этим не шутят.

– Прости, – снова сказал я. – Поколение пепси, что с меня взять. А где твой отец?

Она повела глазами в сторону.

– Только не смотри прямо сейчас, а то вдруг оглянется... Они с мамой в первом ряду. Третье кресло от края.

– Ага, – сказал я, – вижу... Сразу видно, что супруги. Очень подогнаны друг под друга.

Она шепнула с улыбкой:

– Двадцать пять лет вместе. Это почти рекорд.

– А твои родители, – спросил я осторожно, – большие любители Рубцова?

– Мой отец преподает литературу, – шепнула она.

– В универе?

– Да. Или ты знал?

– Нет, но он не похож на школьного учителя, – ответил я. – На преподавателя хорошего университета – точно.

Она заулыбалась:

– На всякий случай запомни, его зовут Сергеем Константиновичем, а маму – Людмилой Николаевной.

– Не забуду, – пообещал я. – Как они, с такими именами, да еще любители Рубцова, назвали тебя Габриэллой?

Она наморщила нос.

– В тот период была мода на иностранные имена.

А мои родители, еще молодые, долго определялись с приоритетами. Папа говорит, что к патриотизму и высокой духовности приходишь не сразу.

Я пытался слушать докладчика, но мысли все время разбегались, как вспугнутые тараканы. Да и о Рубцове ни слова: то ли уже переговорили вначале, то ли его юбилей только повод собраться и почесать языки на любимые темы, а потом пойти и надраться. Думаю, в соседнем зале, куда охрана пока не пускает, сейчас как раз на столы ставят водочку, прикидывая, сколько будет рыл и сколько понадобится, чтобы разговоры о высокой духовности продолжались. Русская интеллигенция обожает под водочку и соленые огурчики возвышенные разговоры о высокой духовности, нравственности и глубинной сущности.

Минут через двадцать докладчик закруглился, а председательствующий пригласил в соседний зал, где можно чуть подкрепиться и заодно обменяться мнениями о состоянии нашего духовного наследия.

Против ожидания присутствующие не ринулись, ломая стулья, к выходу, чтобы первыми ворваться в зал для загула, а поднимались чинно и с достоинством. Некоторые пропускали проходящих мимо, те уступали дорогу, в свою очередь, и так плавно вытекали в фойе, а оттуда так же неторопливо переходили в зал с накрытыми столами.

Мы вышли из зала в числе первых, но Габриэлла придержала меня, ей родителям все-таки показаться надо, раз уж пообещала, что обязательно будет на этом вечере.

– Ты иди, – шепнула она, – можешь вообще спрятаться.

– Зачем?

– Ну так просто...

– А с тобой остаться можно?

– Если тебя это не пугает...

Я расправил плечи, прям орел, хотя сердце колотится, а хвост трусовато опускается к полу.

– Габриэлла! Обижаешь...

– Ладно, стой рядом.

Ее родители выходили из зала в числе последних: так уж получается, кто сидит в первом ряду – к накрытому столу приходит последним.

Я еще издали ощутил к ним симпатию. Скромно и аккуратно одеты, в порядке как прически, так и все те мелочи, что диктуются этикетом, но не замечаются такими, как я. Зато чувствуется, что люди эти милые, достойные, воспитанные и с ними будет хорошо и приятно общаться, а из каких деталей складывается это впечатление – это уже для специалистов, а мы простые юзвери.

Сам я обычно весьма небрежен в одежде и прочей ерунде, ну там ногти забуду постричь, а под них грязи набьется, будто по ночам руками могилы раскапываю. Стричься забываю, даже побриться иной раз лень, в современном мире это тоже стиль, очень удобно, но все-таки приятно видеть людей опрятных от макушки и до пят.

Даже если бы Габриэлла не сказала, что ее отец преподаватель, все равно с первого взгляда видно, что не мясник на рынке. Да и мама выглядит так, словно у нее за плечами двенадцать поколений аристократов.