Чтение онлайн

— Я заметил, что зарубежные визиты сейчас чаще всего приходятся на субботу или воскресенье. Если раньше время визитов измерялось днями, сутками, то сейчас — часами. В Испании — 30 часов, в Италии — 6 или 7.

— Правильно. А насыщенность, интенсивность визитов вырастает в геометрической прогрессии. Отключиться от работы не удается практически и во время отпуска. Всегда в отпуске готовит свои основные предстоящие выступления. Там писал и свою «Перестройку…». И главное — ни на минуту, где бы ни был, не прерывает связь со страной. Я подсчитала, в августе 90-го года, в эти двадцать удавшихся

ялтинских отпускных дней, в среднем за сутки у него было до семнадцати срочных, «горячих» звонков.

Тогда, перед отъездом из отпуска, Михаил Сергеевич сказал мне: «Впереди — самое сложное время. Пойдут политические схватки… политическая грызня… Тревожно… Ведь это неминуемо будет сказываться на экономической ситуации, на решении экономических проблем. Архисложность наша сегодня: нельзя уступать консерватизму — не вырвемся. Но нельзя судьбу страны и ее будущее отдать наездникам. Погубят. Будем продолжать делать шаги. Может, и не все они будут точны, не все попадут прямо в цель. Но их надо делать и делать!»

Знаю, какая боль и тревога терзает его. Нелегко, всегда нелегко честному человеку. Вдвойне — человеку, взявшему на себя такой груз ответственности перед Отечеством и народом. Человеку, осознающему свой долг перед людским доверием, гуманисту и демократу по натуре, открытому к восприятию как счастья, так и горя людского.

— У Вашего мужа завидное самообладание. В чем секрет?

— О его выдержке, терпимости говорят часто. Правда, для других — такие тоже есть — это вовсе и не выдержка, а «отсутствие решительности». Это они как раз с подстрекательской целью заявляют, что политику не делают трясущимися руками. Опасные люди, выброшенные на поверхность нашим бурным временем. Но вернемся к Вашему вопросу. Однажды я слышала, как Михаил Сергеевич сам отвечал на этот вопрос. Это было в Финляндии на завтраке у г-на Койвисто. Михаил Сергеевич как бы в шутку назвал тогда три «причины». Первая — надо, мол, сказать спасибо родителям за переданную генетическую способность самообладания. Второй — он назвал меня. Мол, спасибо Раисе Максимовне: за помощь, поддержку и верность. А третья — вера в правильность жизненного выбора, поставленной цели.

Думаю, Георгий Владимирович, третья и есть главная: ощущение справедливости, значимости и необходимости начатого в 85-м. Лишить мужества сильного человека, на мой взгляд, может прежде всего потеря веры, сомнение в ее истинности. Думаю, так.

— А ведь он практически то же самое повторил и в недавнем, очень откровенном, неформальном интервью советскому телевидению.

— Да-да, Вы правы. И я, конечно, тоже видела и слышала это интервью. И не скрою, мне было приятно, что в числе «трех китов» своего самообладания он вновь назвал, не забыл и меня.

И я бы добавила к названным Михаилом Сергеевичем факторам еще один, существенный для понимания, как Вы говорите, его самообладания, терпимости, выдержки. Очень важный. Для него все люди, все человеки — личности. Собственное достоинство никогда не утверждает через попрание достоинства других. Всю жизнь это была характерная для него черта. Никогда в жизни он не унижал людей, рядом с ним стоящих, чтобы только самому быть повыше. Никогда.

И именно отсюда и его суждения вроде: «не со всем, конечно, можно согласиться, но он рабочий человек», «у него свое мнение» и т. д. Или — «надо,

конечно, подумать», «что-то в этом есть рациональное». Или — «в принципе что-то можно принять».

Это не дипломатический этикет и вовсе не робость, нерешительность и неопределенность. И даже не какое-то особое воспитание. Это — врожденное человекоуважение, о котором я говорила. Знаете, он и в семье выслушивает каждого как равного — от восьмидесятилетнего до трехлетнего!

За прочность духа Михаила Сергеевича я спокойна. Мои тревоги о другом. Я думаю, миллионы женщин, жен, матерей меня поймут. Я сегодня чрезвычайно тревожусь за его здоровье…

Нашу нынешнюю встречу, Георгий Владимирович, я хотела бы закончить ответом на Ваш вопрос: что есть счастье в моем понимании? Такой простой и такой сложный. Такой вечный, неоднозначный, многомерный, как сама жизнь. Знаю одно: не может быть счастья обособленного — если ты никому не нужен.

Передо мной поздравление с женским праздником 8 Марта, полученное вот только что. «Уважаемая Раиса Максимовна! Как ни тяжело Вам и Михаилу Сергеевичу в наши отчаянные дни, будьте уверены, что усилия последних шести лет преобразований страны к лучшему сделали ее лицо простым и открытым, гармонирующим с понятиями честности, нравственности и человечности. Трудно и невозможно за шесть лет довести процесс перестройки до совершенства. Но знаю, что все, что вы вместе передумали, перечувствовали, переделали за эти годы, все это имело одну цель — служить Родине.

Николай Губенко».

И вторая — записочка от Георгия Хосроевича Шахназарова. Дорогая Раиса Максимовна! Сердечно поздравляю Вас с днем 8 Марта… На Вашу долю выпала удивительная судьба — и счастливая, и в чем-то немилосердная. Но и подарки ее, и удары Вы переносите с большим человеческим достоинством. Если браки действительно заключаются на небесах, Бог постарался дать Михаилу Сергеевичу спутницу жизни в согласии с предназначенной ему миссией… Искренне Ваш Шахназаров».

Георгий Владимирович, может быть, это и есть счастье? Или…

Вот один из дорогих для меня подарков, сувенир «Vanity Fair» — «Ярмарка тщеславия» Теккерея. Первое издание книги в Лондоне, 1848 год. Подарила мне эту книгу г-жа Тэтчер. Роман выдающегося романиста заканчивается вопросом: «Which of us is happy in this World?» — «Кто из нас счастлив в этом мире?»

Работа закончилась. Меня проводили вниз, до самого крыльца, где уже ждала машина, я поцеловал хозяйке руку. Она осталась на крыльце, где — как чистотою в горнице — тоже сквозило весной. Дом за ее спиною освещен скупо, выборочно — никаких иллюминаций. Прежде чем шагнуть в машину, я так и запомнил их: дом, неяркий витраж дверного проема, женщина на пороге…

Да, и мне приходилось читать, как на Западе Р. М. Горбачеву называли «тайным оружием Кремля», давая понять, что человеческое обаяние тоже способно приносить вполне осязаемые политические дивиденды. Но у меня не идет из головы картинка, увиденная перед Дворцом шахтеров в Донецке: Горбачева берет, как товарку, за руку женщину, по виду работницу, которая хочет что-то сказать, но никак не может пробиться к начальству, и вводит ее в круг жаркой политической и производственной дискуссии. Не идет из головы, наверное, еще и потому, что так часто повторялась она, эта картина, на моих глазах. Не только в Донецке, не только в Свердловске или Нижнем Тагиле…